Она жила в доме рядом с гостиницей «Украина», там, где когда-то находился знаменитый на всю Москву магазин «Сантехника». «Я живу над сантехникой», — с лёгкой улыбкой говорила Зоя Алексеевна.
И правда, адреса объяснять не требовалось: достаточно было сказать «там, где сантехника», и все понимали, о ком речь. Именно в этой квартире, на Кутузовском проспекте, оборвалась её жизнь. Но сегодня хочется рассказать не о финале, а о пути. О женщине, которая умела смеяться сквозь слёзы, любить вопреки запретам и возвращаться, когда всё, казалось, уже потеряно.
Как курносый нос стал билетом в кино
Зоя Федорова не мечтала о киноэкране. Ей грезилась сцена, театр, живые аплодисменты зала. После школы она поступила в студию Завадского, но её закрыли. Тогда девушка пошла в Театр Революции, снова на первый курс. И тут судьба сделала первый неожиданный поворот: ей предложили маленькую, эпизодическую роль в фильме.
Премьеру ждали всей семьёй. Зоя сама купила билеты маме, папе, сёстрам, младшему брату. Сидят в зале, идут титры. «А где твоя фамилия?» — шепчет мама. «Я ещё недостойна», — отвечает дочь, стараясь не смотреть на экран. А её сцены так и не показали — вырезали при монтаже. От стыда глаза не поднять. «Не робей, дочка, — успокоил отец, — в следующий раз будешь счастливее».
Следующий раз наступил, когда ей исполнилось двадцать пять. Она уже играла в спектаклях, имела небольшой опыт. К ней подошёл молодой, вихрастый, белобрысый парень с удивительно низким голосом.
Это был режиссёр Игорь Савченко. «Предлагаю вам сняться в кино», — сказал он. «Пробовала, — ответила Зоя, — не получилось». «Почему же?» — поинтересовался он. «Нос у меня чересчур короткий и курносый», — призналась актриса. «Глупая девочка, — улыбнулся Савченко, — да я из-за этого носа тебя и беру. А картина у нас будет хорошая, музыкальная. "Гармонь" называется».
Так началась её кинокарьера. И тот самый «недостаток», который она считала препятствием, стал её визитной карточкой, той самой изюминкой, которая запоминалась зрителям.
Любовь, которая не выдержала расстояний
В тысяча девятьсот тридцать четвёртом году Зоя вышла замуж за кинооператора Владимира Рапопорта. Они познакомились за два года до этого, на съёмках фильма «Встречный».
Девушка мечтала о тихой семейной жизни, о детях, о собственном уголке, куда приятно возвращаться после работы. Но реальность оказалась иной: моталась со студии на студию, из города в город, из гостиницы в гостиницу. На встречи с мужем в лучшем случае оставалась суббота, иногда воскресенье. Так продолжалось пять лет. Семья не состоялась, любовь угасла, как свеча на ветру.
В сорок первом она встретила лётчика Ивана Клещева. Полюбила сильно, по-настоящему. «Когда стану героем, мы распишемся», — обещал он. «Для меня ты хорош такой, какой есть», — отвечала Зоя.
Его сбили над Волгой. Раненый, он смог дотянуть машину до земли, попал в госпиталь. Зоя несколько раз приезжала к нему, а потом получила телеграмму в Москве: «Лечу, встречай. Твой Ваня». Но до столицы, став Героем Советского Союза, он так и не долетел — самолёт разбился под Тамбовом.
Удары сыпались один за другим. В тридцать шестом заболела мать — рак. Отец нашёл врача, немца, опытного специалиста. Но тот не помог: мать умерла. Вслед за этим арестовали отца. В обвинительном заключении поиски врача-немца превратились в «поиски связей с немецкой разведкой». Отец получил десять лет без права переписки. Зоя очень переживала. На экране она восхищалась чекистами, а в жизни ждала каждую ночь стука в дверь.
Январь сорок пятого: встреча, которая перевернула всё
В знаменитом здании Жолтовского, где когда-то размещалось американское посольство, иногда принимали советских артистов. Именно там, в январе сорок пятого, Зоя впервые увидела Джексона Тейта.
Он подошёл, представился, одет с иголочки, а главное — глаза. После этого и не верь в любовь с первого взгляда. А она, с её скромным английским, вдруг сразу спросила: «Вы женаты?». «Развожусь. А вы москвичка?» — поинтересовался он. «Да», — ответила Зоя.
Потом они смотрели американский фильм, танцевали. Джек рассказал, что работает в посольстве у военного атташе, и очень смеялся, что их разговор напоминает диалог между Тарзаном и Джейн: без помощи рук они не могут обойтись. Она дала ему телефон.
В тот же вечер Зоя рассказала о встрече сёстрам. «Ты с ума сошла, — всполошились они, — иностранец, ты забыла, что было с отцом?». Но Зоя уже не ведала страха.
Они встречались каждый вечер. Джек раздобыл англо-русский словарь, Зоя — русско-английский. Гуляли по Москве, ходили в Большой театр, были в кинотеатре. До этого Тейт ни разу не видел Зою на экране.
Девятого мая сорок пятого, когда Джек был у Зои, он сказал: «Если у нас родится дочь, назовём её Викторией, если сын — Виктором». Он мечтал о дочери.
Но через две недели Зою вызвали в Комитет кинематографии. «Вам предстоят гастроли с концертами мастеров искусств?» — «Когда?» — «Выезд завтра». — «И надолго?» — «Я не знаю точно, но, по крайней мере, на месяц».
Когда она вернулась домой, её ждало письмо. «Сегодня утром ты уехала на гастроли, и сегодня же мне сообщили, что без всякого объяснения причин я должен покинуть вашу страну в течение сорока восьми часов. Я думаю, что все это подстроено, чтобы разлучить нас. Они просто не хотят, чтобы мы любили друг друга. Но в наших сердцах мы муж и жена. Военный флот, где я служу, посылает меня в Японию. Верь, маленькая девочка, как в это верю я, мы будем вместе».
Арест, лагерь и дочь, которую она видела лишь на фото
Двадцать седьмого декабря сорок шестого года в дверь постучали. Шестеро мужчин и одна женщина. Обыск. «Я ни в чем не виновата, я никогда не совершала ничего преступного», — говорила Зоя, не останавливаясь. «Не совершала, разберемся, отпустят», — ответила одна из них. «Но у меня маленькая девочка». — «Ничего, вызовешь сестру. Одевайся».
Через два месяца ей объявили приговор: двадцать пять лет строгого режима. Отправили в Потьму. Там достиг её новый вариант приговора: двадцать пять лет плюс конфискация имущества, ссылка сестры с детьми. Очевидно, первый вариант посчитали чересчур мягким.
Татьяна Окуневская, которая сидела в том же лагере, позже вспоминала: Зоя попала в относительно «хороший» лагерь. Самый страшный был в Магадане, Норильске, а Зоя — в Потьму. Климат — уже шанс на выживание. Она работала в пошивочной, пуговицы пришивала. Это мечта, это не бревна на плечах таскать.
Но несчастье Зои было в характере. Она истерила. А с этим почти невыносимо жить в таких условиях. Нужно в десять раз больше подумать, прежде чем что-то сделать или сказать. Плюс её какая-то избалованность, «звёздность». Когда её посадили, она была потрясена. Не мылась. Её насильно умывали. Завязывала голову платком, не чесалась, билась головой об стену, устраивала истерики. То ли это уже театральное что-то, то ли она думала, что этим что-то может изменить. Но ведь надо понимать: у неё дочка осталась маленькая…
Весточка из Америки и выбор, который ей пришлось сделать
Через много лет, когда лагерь и все трудности были позади, она наконец узнала о судьбе Джека. Он писал ей ежедневно, а когда её посадили, ему подсунули фальшивку: «Не беспокой меня, я вышла замуж, у меня двое детей, я счастлива». Он не поверил. И только спустя годы узнал, что и Зоя, и Вика живы, и прислал приглашение. У него уже была своя семья. Но в ОВИРе сказали: или она, или Вика. Зоя решила: пускай поедет Вика, она ведь никогда не видела отца.
Уже в девяностые Вика впервые после того давнего отъезда приехала в Москву, пошла на могилу матери — тоже впервые, ведь в декабре восемьдесят первого наше посольство в США лишило дочь права похоронить родную мать.
Зоя Алексеевна дважды была в гостях у дочери и была счастлива. Но когда она обратилась в ОВИР за визой в третий раз, ей категорически отказали. Она обращалась несколько раз. Ответ был неизменным.
«Когда мама сообщила мне об этом по телефону, — рассказывала Вика, — я решила обратиться к сенатору, за которого голосовала, за помощью. И он сказал, что помочь может только в единственном случае, если речь пойдет о воссоединении семьи».
Финал, который так и остался тайной
Одиннадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года Зои Алексеевны не стало. В своей книге «Тайна Кутузовского проспекта» Юлиан Семенов приводит сухие строки дела: выстрел в затылок из пистолета «Зауэр», отпечатки пальцев неизвестных, обстановка не нарушена, следов взлома нет. Деньги, украшения — всё на месте. Дверь не взломана.
Хоронили её очень странно: устроить панихиду и прощание в Доме кино не разрешили. О дне похорон — ни строчки ни в одной газете. Гроб поставили на «Мосфильме», куда вход был строго по пропускам. Дочке, которая жила в Америке, наше посольство отказало в визе. Не пустили в Москву попрощаться с матерью.
Но хочется помнить её другой. Легкой, контактной, веселой. Той, что могла приехать на съёмки «Свадьбы в Малиновке» в деревню под Полтавой с собственной индейкой, приготовленной в Москве, чтобы угостить коллег. Той, что по поводу окончания фильма являлась на банкет в костюме гусара, в лосинах, в мундире. Ей было далеко за пятьдесят, но она со смехом объявляла: «Перед вами гусар. Девица, которая решила не расставаться со своим обликом, даже когда стала солидной дамой».
«Не называйте меня Зоя Алексеевна», — просила она. — «Это старит женщину. Когда меня так называют, я сразу себя представляю в ЖЭКе, среди собрания ветеранов. У актера вообще есть только имя и фамилия: Клавдия Шульженко, Иван Козловский, Янина Жеймо — и все ясно. Это как знак. "Зоя Федорова" — как отлично звучит».
Она снялась в семидесяти фильмах. Играла простых советских девушек, образцово-показательных. А мечтала о роли острохарактерной — девчонки задорной, непослушной, способной выпить или убежать с любимым на край земли. Но таких ролей не давали.
Как не давали и спеть с экрана. Лемешев давал уроки пения, она играла на рояле, записывалась с джазом Цфасмана, с вокальным квартетом Рязанова — и ни в одном музыкальном фильме не снималась. В «Свадьбе» она просто на коленях умолила Анненского дать ей хоть немножко «помурлыкать».
Её последняя роль — вахтерша в «Москва слезам не верит». Картина получила «Оскар» и была показана во всех городах Соединённых Штатов. Зоя Алексеевна так и не узнала об этом. Но её героиня, простая, добрая, с чуть грустными глазами, до сих пор смотрит на нас с экрана. И в этом взгляде — вся её жизнь: любовь, потеря, надежда и тихое, несломленное достоинство.