— Знаешь, Ваня, когда женщина устаёт от того, что просто дышит в одной с тобой квартире, это не синдром хронической усталости. Это она просто ждёт, когда у другого мужика ремонт закончится.
Елизавета Петровна произнесла это ровным, почти домашним тоном. Подвинула к сыну тарелку с румяными пирожками. Ваня так и замер. Рука с надкушенным куском зависла в воздухе. Глаза заморгали часто-часто. Он попытался улыбнуться, но губы слушались плохо, растянулись в какую-то кривую ухмылку.
Собственно, к этому разговору Елизавета Петровна готовилась морально уже несколько дней. Вынашивала слова. Прокручивала в голове реакции. Ванечка всегда был мальчиком мягким. Добрым. Удобным. Женился он на Оксане три года назад, и с тех пор Елизавета Петровна наблюдала один и тот же спектакль.
Невестка представляла собой классическую современную страдалицу. Девушка исключительной красоты и совершенно поразительной лени. Работать она категорически не хотела. Вернее, она искала себя. То курсы тарологов пройдёт. То макраме плести начнёт. Потом заявит, что находится в выгорании от поисков предназначения. Ваня работал на двух работах. Тянул ипотеку. Оплачивал Оксанины ретриты выходного дня, потому что, видите ли, ей нужно было «восстанавливать ресурс».
Ну... Ресурс она восстанавливала регулярно. Возвращалась с этих своих йога-выездов посвежевшая, с блестящими глазами. Ваня радовался. Встречал её с букетами. Елизавета Петровна только губы поджимала, глядя на этот цирк. Николай, муж её, вечно пинал под столом ногой. Мол, молчи, мать. Не лезь. Их семья, сами разберутся.
Сами бы они разбирались до седых волос. Ваня так бы и бегал по подработкам, покрываясь морщинами раньше времени. Оксана так бы и искала себя за его счёт.
Случайность всё решила. Банальная, глупая случайность, которых в жизни бывает пруд пруди. Елизавета Петровна поехала в четверг в огромный строительный гипермаркет на окраине города. Весна близилась. Рассада сама себя не посадит, грунт нужен хороший, торфяной. Магазин этот она любила. Ходишь себе с тележкой между стеллажами. Пахнет свежими досками. Спокойно там. Людей в будний день немного.
Тележка катилась с тихим скрипом. Грунт лежал в отделе для сада, это в самом конце огромного ангара. Путь пролегал через секцию дорогих обоев и декоративной штукатурки.
Звонкий смех заставил её остановиться. Женский, заливистый, с эдакой игривой хрипотцой. Оксана дома так не смеялась никогда. Дома она обычно вздыхала. Тяжело, с надрывом. Жаловалась на мигрени.
Елизавета Петровна шагнула за высокую стойку с рулонами виниловых обоев. Выглянула осторожно. Ошибки быть не могло. Невестка собственной персоной. На ней было кремовое пальто, которое Ваня купил ей с премии в прошлом месяце.
Рядом с Оксаной стоял мужчина. Высокий. Представительный. Пальто нараспашку, шарф небрежно накинут. Седина на висках благородная. Он держал в руках каталог, а Оксана буквально висела на его предплечье.
Она не выглядела уставшей. Куда там. Отсутствие ресурса сняло как рукой. Девушка порхала. Тыкала пальчиком с идеальным маникюром в образцы фактурной штукатурки. Заглядывала мужчине в глаза с таким обожанием, что Елизавету Петровну даже затошнило от этой приторности.
— Маркуша, ну ты только представь... — долетел до неё воркующий голос невестки. — Этот графитовый оттенок в твоей новой спальне. Это же просто космос. Я тебе такие шторы подберу, закачаешься.
Маркуша снисходительно улыбнулся. Поцеловал Оксану в щёку. Она зажмурилась от удовольствия.
Руки у Елизаветы Петровны действовали быстрее головы. Достала телефон. Смахнула экран. Камера. Щелчок. Ещё один. Видео на десять секунд. Прямо из-за стенда с обоями с узором в мелкий цветочек. Она не чувствовала себя шпионкой. Скорее, санитаром леса.
Домой тогда она ехала в странном оцепенении. Грунт так и забыла купить. Бросила тележку прямо в проходе. Всю дорогу в автобусе смотрела на экран телефона. Увеличивала лица. Рассматривала чужого мужика. Оценивала невестку. Оксана сияла. Ване она такие улыбки дарила только в день зарплаты, да и то вполовину тусклее.
Прошло три дня. Ваня приехал в гости один. Оксана, как обычно, сослалась на магнитные бури и осталась лежать в спальне с маской на лице.
И вот теперь они сидели на кухне. Ваня перестал жевать. Положил надкушенный пирожок на блюдце.
— Мам... Ты это к чему сейчас сказала?
Елизавета Петровна молча достала телефон. Открыла галерею. Нажала на фото и положила аппарат на стол перед сыном.
Света на кухне было много. Экран горел ярко. Ваня долго смотрел на фотографию. Очень долго.
— Это... Это где? — голос у Вани дрогнул.
— В «СтройГраде», сынок. В отделе декора. Четверг. Три часа дня.
Ваня взял телефон. Пальцы у него слегка дрожали. Он увеличил картинку. Потом ещё раз. Лицо жены было видно чётко. Мужчину тоже. Его рука на её талии не оставляла пространства для фантазий.
— Ну... Понимаешь, мам. Это же, наверное, её клиент, — Ваня поднял глаза. Во взгляде плескалась такая отчаянная надежда, что Елизавете Петровне захотелось отвернуться. — Она же говорила. Говорила, что помогает какому-то крутому клиенту с дизайном офиса. Как бы фриланс такой. Практика для портфолио.
Елизавета Петровна вздохнула. Тяжело. Глубоко.
— Практика, говоришь. Ага. Конечно. Клиенту в спальню обои выбирает. В обнимку с ним ходит. Ванечка, сними розовые очки. Они у тебя уже треснули.
— Мам, ты вечно к ней придираешься! — Ваня вдруг повысил голос. Телефон с лязгом опустился на столешницу. — Ты с первого дня её невзлюбила! Ходишь, вынюхиваешь что-то! Да мало ли как люди в магазине стоят! Может, она оступилась, он её поддержал!
Елизавета Петровна не дрогнула. Она ожидала такой реакции. Отрицание всегда идёт первым. Это классика жанра.
— Поддержал. За талию. И в щёку он её поцеловал. Тебе тридцать два года. Ты работаешь на износ. Приходишь домой, а твоя жена лежит на диване, потому что у неё ретроградный Меркурий. А по четвергам она, оказывается, скачет горной козой по строительным рынкам с мужиком, который ей в отцы годится. И называет его Маркушей.
Лицо сына побагровело. Он резко встал.
— Я не буду это слушать. Ты просто хочешь нас развести. Тебе нравится всё разрушать. Спасибо за пирожки.
Он пулей вылетел в коридор. Захлопали дверцы шкафа. Вжикнула молния на куртке. Хлопнула входная дверь. Елизавета Петровна осталась сидеть одна. Отхлебнула чай. Горько. Надо было заваривать с мятой.
Николай, дремавший в комнате перед телевизором, вышел на звук хлопнувшей двери. Почесал затылок. Посмотрел на жену.
— Чего пацан подорвался? Как ошпаренный улетел.
— Правду узнал. Переварить не может.
Николай нахмурился. Подошёл к столу. Взглянул на телефон, где всё ещё светилась фотография. Хмыкнул.
— Ну и зачем ты полезла? Жили бы себе и жили. Меньше знаешь, крепче спишь.
— Кто спал бы? Он? Он не спал толком два года. А она жила. За его счёт. Нет уж, Коля. Пусть лучше сейчас переболеет, чем в сорок лет останется ни с чем, когда она к своему Маркуше окончательно с вещами переедет.
Остаток вечера прошёл в тягостном ожидании. Елизавета Петровна знала своего сына. Ваня не умел держать в себе. Он обязательно спросит.
Звонок раздался около полуночи. Николай уже храпел в спальне. Елизавета Петровна сидела на кухне в темноте, только уличный фонарь светил в окно, бросая длинные тени на обои.
Она нажала кнопку приёма вызова.
— Мама... — голос Вани был глухим. Совершенно безжизненным. Выжатым.
— Я слушаю, сынок.
В трубке слышалось тяжелое дыхание. Где-то на заднем фоне шумели машины. Ваня явно был на улице.
— Она ушла.
Елизавета Петровна закрыла глаза. Выдохнула.
— Сразу собралась? Без скандала?
— Я спросил про магазин. Про Марка. Думал, она будет отпираться. Думал... не знаю, что думал. А она засмеялась. Представляешь? Засмеялась. Сказала, что раз уж ты работаешь под прикрытием, то скрывать больше нет смысла.
Ваня замолчал.
— Сказала, что он покупает дом. Что ей со мной скучно. Что я бесперспективный. Мам... Она просто вызвала такси премиум-класса. За мои же деньги, с привязанной карты. Собрала два чемодана и уехала.
— Ванечка...
— Зачем ты это сделала?! — вдруг сорвался на крик Ваня. Голос его дрожал от невыносимой обиды. — Мы жили нормально! Слышишь?! Нормально! Меня всё устраивало! Она была моей женой! Если бы не ты, если бы не твоя дурацкая слежка, она бы никуда не ушла! Зачем тебе вообще сдалась эта земля для рассады именно в четверг?!
Елизавета Петровна молчала. Позволяла ему кричать. Ему нужно было куда-то выплеснуть эту боль. А на кого злиться, как не на того, кто принёс дурную весть? Гонцам всегда рубили головы. Это старая истина.
— Ты разрушила мою семью. Ты довольна теперь? Празднуй. У тебя получилось. Больше мне не звони.
Короткие гудки ударили по ушам. Елизавета Петровна медленно опустила телефон на стол. Экран погас.
На следующий день жизнь пошла своим чередом. Ваня не звонил. В мессенджерах не появлялся. Николай ходил по дому мрачнее тучи. Бухтел себе под нос, что бабы вечно лезут куда не просят. Что сломали парню жизнь. Что теперь он будет бобылём сидеть.
Елизавета Петровна не спорила. Занималась делами. Протирала пыль. Готовила обед.
Ближе к вечеру она всё-таки достала огромный пластиковый мешок с грунтом, который Николай купил ей сегодня утром по её просьбе. Вытащила старый фикус из тесного горшка. Цветок давно мучился. Корни оплели весь земляной ком, им некуда было расти. Листья начали желтеть и опадать.
Она аккуратно расправляла сплетённые корешки. Земля сыпалась на стол. Пахло сыростью. Природой.
— Вечно тебе больше всех надо, — проворчал Николай, проходя мимо кухни. — Добилась своего. Сидит пацан один в пустой квартире. Страдает. И ты тут с грязью возишься.
Елизавета Петровна бережно опустила фикус в новый, просторный горшок. Начала подсыпать свежую, рыхлую землю.
Николай не понимал. Да и Ваня пока не понимал.
Любая иллюзия — это как тесный горшок. Сначала кажется, что уютно. Тепло. Привычно. А потом корни начинают гнить. Человек задыхается, сам того не замечая. Ваня тратил свою молодость на женщину, которая считала его просто удобным ковриком перед дверью в свою настоящую жизнь. Она бы выжала из него всё до копейки, до последней капли здоровья, а потом всё равно ушла бы к очередному Маркуше. Только Ване было бы уже не тридцать два. И восстанавливаться пришлось бы куда дольше.
Елизавета Петровна слегка утрамбовала землю вокруг ствола. Поправила зелёные листья. Взяла лейку.
Да, сейчас сын её ненавидит. Считает врагом. Разрушителем его маленького, уютного карточного домика. Это нормально.
Она полила цветок. Вода быстро впиталась в свежую почву.
Обидится. Перебесится. Попсихует в своей пустой квартире. Месяц посидит, два посидит. А потом начнёт замечать, что деньги на карточке остаются. Что можно спать в выходные, а не бежать на вторую работу ради чужих капризов. Что в доме может быть тихо и спокойно, а не душно от постоянных претензий. Время — оно лечит.
Елизавета Петровна посмотрела на телефон, лежащий на подоконнике. Экран был тёмным. Никаких уведомлений.
Ничего. Она умеет ждать. Она мать. Подождёт, пока корни приживутся в новой земле. Жизнь продолжалась, и теперь в ней хотя бы было меньше вранья. А это уже немало.