Восемь месяцев назад я въехала в новую квартиру на четвёртом этаже. На третьем жил Василий Иванович.
Первую жалобу он подал через две недели. В управляющую компанию, письменно, с датами. Якобы я шумлю по ночам — музыка, хождение, «непрекращающийся грохот». Я работаю из дома дизайнером, хожу в носках, ложусь в полночь. Никакого грохота не было. Но бумага с датами лежала у меня на руках.
Лифт. Первый разговор
Я увидела его впервые через месяц — в лифте, утром. Небольшой, в старом пальто, с авоськой. Посмотрел на меня и сразу спросил, без здравствуйте:
— Вы с четвёртого?
— Да.
— Значит, это вы топаете по ночам, как лошадь.
Я опешила, потом ответила ровно:
— Я хожу в носках по паркету. Если вам мешает — это проблема звукоизоляции, а не моя.
Он посмотрел с таким видом, как будто я сказала что-то неприличное. До первого этажа мы молчали. Дверь лифта открылась, он вышел первым и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Молодёжь. Никакого уважения.
Я молчала, хотя внутри всё уже кипело — это такое кипение, когда злишься, но понимаешь, что кричать на пожилого человека в лифте не будешь. Я успела мысленно придумать ещё десяток ответных фраз — пока шла до своей двери.
Три месяца войны
В ноябре — записка под дверью, ровным старческим почерком на листе в клетку: «Прошу прекратить шуметь после 22:00. Иначе буду вынужден обратиться в полицию». Я написала ответную записку и положила под его дверь: «Я не шумлю. Если считаете иначе — обращайтесь, это ваше право». В декабре он обратился. Полиция приехала в половину одиннадцатого, я открыла дверь в пижаме. Полицейский оглядел тихую квартиру, посмотрел на меня и спросил:
— Музыку слушаете?
— Нет. Работала за ноутбуком.
— Понятно. Сосед говорит — шум.
— Сосед говорит это уже два месяца. Вот послушайте.
Он постоял секунд десять в тишине, кивнул сочувственно и ушёл.
Я позвонила подруге Наташе. Она выслушала и сказала:
— Хватит терпеть. Пиши встречные жалобы. Он тебе бумагу — ты ему бумагу. Найди, на что пожаловаться, и пиши.
— На что? На то, что он старый и вредный?
— Придумай что-нибудь. Шум у него, запах из квартиры, что угодно. Главное — он должен понять, что ты тоже так умеешь.
— И что это изменит, Наташ?
— Ну хотя бы будет не только ты крайняя. Надоест ему воевать — прекратит.
Я думала об этом серьёзно. Уже почти набросала в голове, что написать. Но что-то удерживало — не жалость, скорее ощущение, что мы оба потонем в этой бумажной войне и никто ничего не выиграет.
Магазин
В январе я зашла за продуктами в магазин за углом. И увидела его у кассы.
Он стоял и разговаривал с кассиршей — молодой девушкой лет двадцати, которая явно хотела, чтобы он уже замолчал и дал очереди двигаться. А он говорил. Про гречку, которая подорожала на восемь рублей. Про то, что раньше здесь была другая гречка — рассыпчатая. Про то, что варит её каждое утро, потому что врач сказал — полезно для желудка.
Кассирша кивала с натянутой улыбкой, очередь вздыхала, а он ничего этого не замечал — просто говорил.
Он взял сдачу, убрал кошелёк в карман пальто и побрёл к выходу. У двери обернулся и сказал негромко:
— Спасибо, Леночка. До свидания.
Кассирша — чуть расслабилась. Кивнула.
Я стояла с корзинкой и думала: он знает её по имени. Ходит сюда часто. Разговаривает о гречке. В авоське у него была эта самая гречка и один батон хлеба. Один. Не два.
Когда он в последний раз просто разговаривал с кем-то — не жаловался и не скандалил, а просто говорил?
Пирог
На следующее утро я испекла яблочный — у меня оставались антоновки, надо было куда-то деть. Когда резала на куски, подумала: отнесу ему. Сама не понимала зачем — может, устала от войны, может, та сцена в магазине не давала покоя.
Взяла тарелку, накрыла полотенцем, позвонила в его дверь.
Он открыл дверь через долгую паузу — наверное, смотрел в глазок. Увидел меня, дверь открыл не до конца и спросил недоверчиво:
— Чего вам?
— Испекла пирог, яблочный. Принесла вам, если хотите.
— С какой стати вдруг?
— Просто много получилось, одной не съесть. Возьмите, если хотите. Не хотите — не берите.
Он молчал секунды четыре, смотрел то на тарелку, то на меня — видимо, ждал подвоха. Потом открыл дверь шире и отступил:
— Ну заходите. Чай поставлю.
Нина
Кухня маленькая, чистая, клеёнка в цветочек. На стене — фотографии в рамках. Молодая пара на фоне какого-то парка, женщина в светлом платье смеётся, он рядом — моложе лет на сорок.
— Жена? — спросила я.
Он поставил чайник, не оборачиваясь:
— Нина. Два года назад умерла.
— Простите.
— Да чего уж, — и помолчал. — Садитесь.
Попробовал пирог, жевал медленно. Потом сказал:
— Яблоки кислые.
— Антоновка. Специально беру кислые, со сладкими не то.
— Нина так же говорила. Говорила — со сладкими пирог не пирог, а булка.
Он сказал это и уставился в чашку. Я не торопила.
И он начал рассказывать. Про Нину, про то, как познакомились в 1969-м на танцах в клубе завода. Про сына Алексея в Екатеринбурге, который звонит по воскресеньям — «когда не забывает». Про то, что соседи в этом доме все чужие, никто не здоровается, все куда-то спешат.
— Раньше в подъезде все друг друга знали, — говорил он, помешивая чай. — Я Нине всегда говорил: вот помрём мы — и никто не заметит неделю. Она смеялась. А теперь я один сижу и думаю: может, и правда не заметят.
— Сын не приезжает?
— На Новый год приезжал. В феврале. Два дня пожил, уехал. У него работа, семья, я понимаю. — Он помолчал. — Только понимать и скучать — это разные вещи, как выяснилось.
— А соседи здесь совсем никто?
— Напротив — молодая пара, вечно куда-то бегут, здороваются на ходу. Справа — вообще не знаю кто, раз в месяц вижу. Ты вот первая зашла за все два года, как я здесь живу.
Я не сразу нашла, что на это сказать. Просто долила чай и спросила про фотографию — ту, где они молодые, в парке. И он рассказал про парк тоже — оказалось, это была набережная в Саратове, куда они ездили на годовщину свадьбы в 1987-м.
Мы пили чай почти полтора часа.
Три стука
Он всё равно иногда стучит в стену — старая привычка, или нервы, я не разобралась. Но теперь я стучу в ответ три раза. Мы договорились так: три стука — значит, слышу, всё нормально. Он успокаивается.
Иногда, когда пеку, ставлю тарелку под его дверь. Он оставляет мне газету — «вдруг интересно». Газету я не читаю, но говорю, что читала.
Жалоб в управляющую компанию больше не поступало.
Я думаю: если бы я написала встречную жалобу, как советовала Наташа, мы воевали бы до сих пор. И он ходил бы в магазин и рассказывал кассирше про гречку. А я злилась бы на вредного старика и не знала бы про Нину, про танцы в 1969-м и про то, что сын звонит по воскресеньям — когда не забывает.
Был у вас такой человек — сосед, родственник, коллега — которого вы считали просто вредным, а потом оказалось, что всё сложнее?
Ставьте лайк и подписывайтесь на канал!