Нас с Лёшей всегда считали похожими. Одна школа, одни друзья, один двор — три года разницы, а казалось меньше. Мы почти не ссорились. До Кати.
Первый раз
Она появилась на дне рождения Димы Носова — конец апреля, тесная квартира, окна нараспашку. Катя стояла у подоконника, разговаривала с кем-то, держала бокал двумя руками. Я смотрел на неё, наверное, минуту, прежде чем пошёл знакомиться.
Мы проговорили весь вечер. Про кино, про то, где она работает, про то, что она переехала в наш город год назад из Перми и до сих пор не привыкла к местным зимам. Я взял номер. Она не отказала — сказала: «Пиши, если хочешь ещё поговорить про Тарковского».
Лёша в тот вечер уехал раньше — у него была смена утром. Я ему ничего не сказал. Зачем? Познакомился с девушкой на вечеринке, ну и что.
Через неделю
Мы с Катей сходили на выставку — она сама предложила, я согласился быстрее, чем следовало. Потом долго шли пешком, зашли в кафе у реки, сидели до закрытия. Официантка убирала соседние столы, а мы всё говорили. Когда я провожал её до подъезда, она сказала: «Хорошо провела время» — и улыбнулась так, что я всю дорогу домой слушал музыку в наушниках и не слышал ни одной песни.
В ту же субботу Лёша попросил дать Катин номер.
Я не сразу понял, что он имеет в виду.
— Ты про Катю с вечеринки у Носова?
— Ну да. Мне Димка рассказал про неё. Говорит, классная.
Я молчал секунды три, наверное.
— Мы уже общаемся.
Лёша посмотрел на меня — без злобы, скорее с удивлением.
— Ты не говорил.
— Я только недавно познакомился.
Он кивнул, ничего не ответил, и мы поменяли тему. Но что-то с того момента поменялось — незаметно, как сдвигается мебель, когда никого нет дома.
Лёша
Они всё-таки познакомились — на следующей встрече у общих друзей, куда пришли мы оба и куда я позвал Катю. Я не думал, что это плохая идея. Наверное, хотел, чтобы она видела нас вместе — семью, нашу обычную жизнь, понимала, кто я и откуда.
Лёша за весь вечер сказал ей, может, десять фраз. Но когда мы уходили, я увидел, как он придержал ей дверь и что-то произнёс — негромко, она засмеялась. Я шёл рядом и чувствовал что-то такое, что не сразу назвал бы ревностью. Просто стало неприятно, и я не стал разбираться почему.
Дома ночью я лежал и думал: что он ей сказал.
Три месяца
Мы с Катей никуда не торопились. Встречались раз в неделю, иногда чаще, иногда только переписывались. Я не называл это отношениями — мы не разговаривали об этом прямо. Мне казалось, всё понятно и без слов.
Это была ошибка — не говорить прямо. Но тогда я думал: ну зачем, всё же и так ясно.
Лёша в это время почти не появлялся на общих встречах. Я не придавал этому значения — у него была работа, своя жизнь. Мы с ним виделись раза три за эти месяцы, говорили про всякое, про Катю я не упоминал. Он тоже не спрашивал.
Разговор
Через три месяца Катя позвонила мне днём. Я тогда был на работе, вышел в коридор, стал у окна.
— Паш, я хочу тебе сказать честно.
Я облокотился о стену.
— Говори.
— Мне нравится с тобой. Правда. Но Лёша мне написал на прошлой неделе. Мы поговорили. Он хороший человек.
Долгая пауза. За окном ехал грузовик, я смотрел на него, не понимая зачем.
— Ты встречаешься с ним?
— Нет. Но я хочу, чтобы ты знал. Мне нравятся вы оба, и это неудобно, и я не хочу никого обманывать. Ты со мной честен, я хочу тоже.
Я сказал, что понял. Поблагодарил за честность. Повесил трубку.
Стоял в коридоре минуты три, смотрел на своё отражение в выключенном экране телефона. Потом вернулся на своё место и не мог вспомнить, что делал до звонка.
Лёша и я
Вечером я позвонил Лёше.
— Ты написал Кате.
— Написал.
— И не сказал мне.
Пауза.
— Ты тоже мне не говорил, что вы общаетесь. Три месяца.
Это было правдой. Я помнил, как он кивнул тогда и сменил тему. Я думал, он понял — не лезь. Он, видимо, думал иначе. Что я познакомился, ну и что — не вместе же.
— Ты мой брат, — сказал я. Больше мне нечего было сказать.
— Ты мой тоже, Паш. Я ничего не сделал. Просто написал.
— Ты знал, что я с ней общаюсь.
— Вы не вместе. Вы просто ходили куда-то несколько раз. Ты сам мне ничего не объяснял.
Я не нашёл, что ответить. Он был прав по факту — мы с Катей не договаривались ни о чём, я не называл нас парой, не говорил Лёше «это моя девушка, отступи». Думал, что это само собой разумеется. Оказалось — нет.
Мы попрощались сухо. Три недели не разговаривали. Мама спрашивала, что случилось, — я говорил: ничего, просто оба заняты.
Катя
Она выбрала Лёшу. Написала мне сама, коротко, без объяснений. «Прости, пожалуйста». Я ответил: «Всё нормально», — потому что не знал, что ещё говорить, и потому что на самом деле злился, а злиться было не на кого конкретно.
На брата? Он написал девушке, в которую был влюблён, и она ответила взаимностью. На Катю? Она сказала мне правду, не пряталась. На себя? Наверное, больше всего на себя — за то, что три месяца не сказал ни ей, ни ему ничего прямо, думал, что молчание — это тоже ответ.
Сейчас
Они вместе уже полтора года. Я был на дне рождения Лёши в феврале, мы пили пиво из одной бутылки и говорили про футбол. Катя сидела рядом, рассказывала что-то смешное про работу. Я смеялся — не через силу, просто смеялся.
Мы нормально общаемся. Может, даже по-настоящему нормально.
Но иногда я думаю про тот апрель. Про подоконник, бокал в двух руках, выставку. Про то, что не сказал брату сразу — ни тогда на вечеринке, ни потом. Может, если бы сказал — он бы не писал. А может, написал бы всё равно, и всё равно она выбрала бы его.
Я не знаю. Мы с Лёшей это не обсуждали до конца. Просто закрыли тему и живём дальше.
Иногда это работает.
Лёша поступил честно или предал брата? И должен ли был Павел сразу обозначить: «это моя девушка, не лезь»?
Ставьте лайк и подписывайтесь на канал!