Однажды утром Михайло Ломоносов проснулся у алтаря. Не помнил ничего. Рядом стояла немка Елизавета и смотрела на него с видом человека, у которого есть планы.
Это не анекдот. Это биография одного из величайших учёных России.
Я давно думаю о том, что история Ломоносова — это история не о гении. Это история о том, как человек, рождённый для науки, изо всех сил старался от неё сбежать. И что именно попытки побега привели его обратно.
До двадцати четырёх лет Михайло прозябал в Заиконоспасском монастыре в Москве. Жил на три копейки в день: полкопейки на хлеб, полкопейки на квас, остальное — на бумагу и обувь. Это не метафора. Это реальная монастырская арифметика выживания.
Судьба резко изменила маршрут в конце декабря 1735 года. Президент Академии наук барон Корф написал архимандриту, что профессора в Петербурге читают лекции друг другу — студентов нет вообще. Архимандрит составил список из двенадцати лучших учеников. Ломоносов попал в этот список. А ещё через полгода сорвал настоящий банк — оказался в числе трёх студентов, которых отправляли учиться в Германию.
Марбург. Свобода. Деньги.
Триста рублей на человека — вперёд, за год. Это были огромные деньги для людей, привыкших к монастырской нищете. Немецкое пиво текло рекой. Румяные девушки смотрели с интересом на широкоплечих русских парней. Профессора Марбургского университета поначалу были в восторге: студенты схватывали всё на лету.
Литератор XIX века Александр Львович-Кострица вздыхал об этом: до отъезда они сидели в четырёх стенах, голодали, терпели лишения. Теперь вечер принадлежал им, в кармане звенело золото, а вокруг студенты-немцы кутили и веселились. Как их можно было удержать?
Никак.
Деньги кончились стремительно. Парни начали брать в долг у преподавателей, набирали кредиты во всех лавках. Барон Корф засыпал Ломоносова грозными письмами: не тратить на щегольство, довольствоваться положенными тремястами рублей, потому что Академия не заплатит ни копейки сверх нормы.
Ломоносов письма получал. И шёл в трактир.
Корф перевёл студентов во Фрайбург, к суровому профессору Генкелю. Тот выдавал не больше одного талера в месяц и следил за каждым шагом. Вспыльчивый Михайло немедленно поссорился с наставником. Профессор Генкель потом писал в Петербург: «Тут-то он, во всеуслышание моей семьи, начал страшно шуметь, изо всех сил стучать в перегородку, кричал из окна, ругался…» И добавлял с немецкой сдержанностью: «Затем напился».
Ломоносов бежал обратно в Марбург.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Он рассчитывал продолжить лёгкий роман с Елизаветой — дочерью хозяйки гостиницы. Но Елизавета встретила его с новостью: скоро он станет отцом.
Назову вещи своими именами. Ломоносов жениться не планировал. Он был человеком, который всю жизнь действовал на порывах: сбежал из дома в Москву в семнадцать лет, пешком, зимой. Учил немецкий с нуля и через десять месяцев говорил свободно. Дрался с прусскими студентами так, что все стороны долго приходили в себя.
Но в этот раз не сбежал.
6 июня 1740 года в регистрационной книге Марбургской реформаторской церкви появилась запись: обвенчаны Михаил Ломоносов, кандидат медицины, сын архангельского торговца Василия Ломоносова, и Елизавета Христина Цильх, дочь умершего члена городской думы Генриха Цильха.
Семейная жизнь не задалась.
Плачущая дочь Екатерина мешала великовозрастному студенту писать жалобные письма в Академию. К жене Ломоносов интереса не испытывал. А потому весной 1741 года, получив от Академии вексель на сто рублей и приказ вернуться в Петербург, отправился в путь.
Один.
По дороге он заехал в Дюссельдорф — там была знаменитая улица баров. На такой улице невозможно остаться трезвым. Спустя несколько часов Ломоносов уже веселился с прусскими офицерами. Пробуждение было ужасным. На шее болтался красный галстук — знак новобранца. Михайло каким-то образом завербовался в прусскую армию.
Дальше — почти приключенческий роман.
Его сопроводили в крепость Везель и поселили в казарму. Ломоносов с первого дня начал обдумывать побег. Мемуарист Якоб Штелин описывал это так: ночью, когда все спали, он кошкой выполз из окна, на четвереньках взлез на вал, переплыл ров, взобрался на второй вал, переплыл второй ров, перелез через частокол — и выбрался в открытое поле. С крепости грянул пушечный выстрел — сигнал о побеге. Позади мчался кавалерист. Но Ломоносов уже перешагнул вестфальскую границу.
8 июня 1741 года он добрался до Петербурга.
Здесь он рьяно взялся за работу: сочинил оду ко дню рождения младенца-императора Иоанна Антоновича, написал две диссертации — по физике и по химии. Марбург вспоминать не хотел.
Но прошлое вернулось.
В 1743 году Елизавета разузнала его адрес через российское посольство в Германии и приехала в Петербург — с двухлетней дочерью на руках. Ломоносову не оставалось ничего, кроме как раскрыть свой марбургский секрет.
Семья воссоединилась.
И вот здесь история резко меняет тон. Под влиянием Елизаветы Ломоносов перестал буянить. Всерьёз занялся наукой. Исследовал атмосферу Венеры, разрабатывал теорию цвета, основал первый российский университет. Тот самый, который сейчас носит его имя.
Я не раз думала: что было бы, если бы Елизавета не приехала? Если бы Ломоносов так и продолжал кутить, затевать склоки с коллегами, просыпаться в неожиданных местах?
Скорее всего, ничего бы не было. Ни университета. Ни открытий.
Вся история о гении, которого спасла немецкая жена из Марбурга, — это история о том, что человеку иногда нужен кто-то, кто возьмёт его за шиворот и скажет: хватит. Елизавета не читала лекций об ответственности. Она просто приехала. С дочерью. С чемоданами. Без предупреждения.
Иногда это и есть самый действенный аргумент.