Однажды на даче у Андрея Макаревича* собралась компания. Зашёл разговор о новой звезде «Европы Плюс». Александр Абдулов высказался резко — что-то про внешность, без обиняков. Хозяин дома парировал спокойно: человек с таким тембром просто не может быть плохим.
Вскоре он набрал номер Ксении Стриж. Она решила, что это розыгрыш, и бросила трубку. Он перезвонил. Она снова бросила. Позвонил третий раз — только тогда до неё дошло, что это действительно лидер «Машины времени».
Так начался один из самых обсуждаемых романов девяностых. Но задолго до него была другая история — о девочке, которой дали не то имя, вырастившей себя сама, и голосе, который открывал двери раньше, чем люди успевали запомнить её лицо.
«Пап, подарок берём и валим»
Её должны были назвать Маргаритой. Мать ждала дома, пока отец — актёр Театра Вахтангова Юрий Волынцев, всесоюзный пан Спортсмен из «Кабачка тринадцати стульев» — пойдёт регистрировать дочь. В ЗАГСе он передумал и вписал «Ксения». Мать восприняла это как предательство. Первая трещина в семье появилась раньше, чем новорождённая успела что-то понять.
Ксения позже свяжет значение своего имени — «чужая» — с собственной природой. Яркая на публике, с трудом подпускала людей близко. Всю жизнь.
Росла она на Большой Полянке, в доме, где целый подъезд занимали вахтанговцы, а соседний — люди из КГБ. Девочка рано заметила иронию: кагэбэшники всегда улыбались, а настоящие артисты возвращались домой угрюмыми.
Отец возил её на ёлки — по три-четыре штуки в день. К четырём годам она профессионально оценивала кульки со сладостями: лучшие кремлёвские, там шоколадные трюфели. Получив желаемое, тянула отца за рукав: «Пап, подарок берём и валим». Праздник перестал быть сказкой очень рано. Зато осталось умение смотреть на любой блеск трезво.
Мать, художник-прикладник, мечтала о сыне. Ещё до родов накупила столько мальчиковых вещей, что Ксюша всё детство проходила в шортах. Первым настоящим платьем стала школьная форма. А вместо сказок про материнское счастье девочка слышала другое: самое страшное в жизни женщины — это роды. Эту фразу она запомнила навсегда и сделала из неё вывод, который будет преследовать её всю жизнь.
«Щука», Омск и первая семья, которая не выжила
В театральное на улице Вахтангова она поступила вопреки воле отца. Он хотел, чтобы дочь стала стюардессой — боялся, что в актёрской среде она узнает слишком много лишнего о его собственной биографии. Ксения поступила по-своему.
Курс оказался сильным: рядом учились Юлия Рутберг, Яна Поплавская, Алексей Лысенков. Сама Волынцева смотрела на себя в зеркало без иллюзий — понимала, что на роль классической героини не тянет, и представляла, как лет до сорока будет играть грибочков в детском театре.
В восемнадцать лет она вышла замуж за студента-режиссёра Игоря Минаева. Студенческая свадьба: платье взяли у подружки, туфли одолжили. Родители не пришли. Мать заявила, что жених из Орла — охотник за московской пропиской. Отец промолчал. Это молчание Ксения не простила ему долго, назвав потом «тряпкой» за неспособность защитить её выбор.
Два года родители объявляли ей бойкот. Каждое утро отец проходил мимо театрального, здоровался с её сокурсниками — и не замечал дочь.
Минаева, которого звали сразу в пять московских театров, система не пустила в Москву без прописки. Он уехал в Омск. Она копила деньги на билеты, подрабатывала посудомойкой. Виделись пару раз в год. Через два года посмотрели друг на друга и поняли: стали чужими. Брак убила не измена — расстояние.
Потом их пути разошлись окончательно. Игорь Минаев принял постриг и стал архимандритом Исидором. Ксения — двинулась дальше.
Микрофон, который был уже включён
В конце восьмидесятых она пришла на кастинг новой радиостанции «Европа Плюс». Случайно — просто искала выход из театральной рутины, где залы бывали полупустыми, а сцена не давала ни воздуха, ни радости.
В семье Волынцевых работа на радио всегда считалась «халтурой». Ксения и сама относилась к кастингу как к временной подработке. Пришла, села перед комиссией, начала разговаривать — и не знала, что микрофон уже включён. Руководство покорил тембр. Не музыкальные знания — из зарубежной музыки она тогда знала Майкла Джексона и Beatles.
В кабинете потребовали псевдоним. Французские учредители предупреждали: после первых эфиров начнутся папарацци, подъезд обклеят фанаты. Она перебирала варианты — «прыщ», «свищ», «гнус». Хохотала над сочетанием «Европа Плюс — Гнус». Остановилась на «Стриж».
Короткая, резкая, с буквой «р» — идеально рядом с длинным «Ксения». Так рядом с Волынцевой появилась Стриж. И именно она стала по-настоящему известной.
Место в сетке вещания она не получила — выбила. Пришла к директору Жоржу Полинскому с термосом и спальным мешком, расположилась у кабинета и объявила: «Ни я не уйду, ни ты не выйдешь, пока не отдашь мне программу». Через полдня директор сдался. Так появилась передача «У Ксюши».
Таксист, который не взял денег
Поздний вечер, московское такси. Водитель прислушивается к пассажирке и наотрез отказывается брать плату. Он узнал её по тембру — ещё до того, как её лицо стало привычным на экранах.
Девяностые годы. Радио было острым и почти интимным. Как говорила сама Ксения: радио всегда слушает один человек, это не стадион. Она попала прямо в это ощущение близости.
Популярность пришла быстро. И вместе с ней — конвейер. За одну ночь нужно было объехать три-четыре заведения, засветиться, улыбнуться, и мчаться дальше. Личное время исчезло. Остановиться было нельзя.
Три этажа, которые она отмывала каждый день
С Макаревичем её познакомила общая подруга-сокурсница. Первый вечер в загородном доме в Валентиновке. После него он подвёз её до Останкино.
Голос, который он услышал из эфира, уже через сутки зазвучал в его доме.
Со стороны всё выглядело красиво. Внутри — иначе. Трёхэтажный дом, построенный местным пожарным, состоял из маленьких комнаток и неудобных лестниц. Двери почти не закрывались: каждый день шумные компании, никто не разувался. Ксения после двух работ возвращалась за город и бралась за уборку. Отмывала третий этаж — внизу снова были следы. Поднималась, спускалась. Снова.
Помощницу по хозяйству хозяин нанял уже после их расставания.
Отношения тянулись четыре года. Драма назревала не в скандалах, а в тихом исчезновении себя среди чужих вещей.
Зато именно здесь она научилась называть цену вслух. Макаревич учил её не робеть при обсуждении гонораров, говорить «нет» и знать себе цену во всех смыслах. Программа «У Ксюши» дважды в год отправлялась на съёмки в средиземноморские круизы, зарплата выдавалась в валюте. К концу девяностых она накопила на собственную квартиру в Кунцево.
Ушла просто. Попросила снять ей отдельную квартиру в Москве. Объяснила: «Я не хочу жить в соснах, я хочу, чтобы трамвай стучал и была движуха». Он оплатил два месяца аренды. Попрощались без сцены.
Когда она оказалась в своей квартире, вздохнула. Первый раз за долгое время.
«Ни я отсюда, ни ты оттуда»
Потом были ещё брак — с режиссёром радио «Рокс» Ильёй Котовым — и потери, которые пришли почти одновременно.
Отец ушёл, когда ей было за сорок. Известие застало её прямо в студии, во время прямого эфира. Юрию Волынцеву было шестьдесят семь. Сердце.
Она боготворила его — даже несмотря на старые обиды. Видела то, чего не замечали зрители: как тяготил отца образ пана Спортсмена, намертво закрывший дорогу к серьёзным ролям.
Муж в тот момент был в Сочи. Она попросила его приехать. Он ответил, что не любит подобные мероприятия. И остался на курорте.
На сорок первый день после похорон Ксения подала на развод.
Потом ушла мать — в изоляции, закрывшись в квартире на Дорогомиловской, сменив замки и прекратив общение со всеми. Когда дверь наконец вскрыли, было уже поздно. Большая неприватизированная трёшка в центре Москвы отошла государству. На вопрос «не жалко?» она отвечала: «Бог дал — Бог взял».
Чёрная полоса затянулась. В Кунцево она стала выходить за хлебом в пижаме, проводить вечера в компании, о которой потом скажет коротко: «вокруг одни упыри». Ссоры, примирения, снова по кругу. Ослабленная потерями, она не сразу смогла выйти из этой среды.
Вышла радикально. Продала квартиру. Уехала из района.
«Я никогда не была красивой, я была обаятельной»
В сорок девять лет она пришла на программу «На десять лет моложе». Хирург изучил её лицо, показал детские фотографии и сказал прямо: с внешностью не повезло с рождения. Ксения выслушала и согласилась на эксперимент — полная замена зубов на импланты, пластика второго подбородка, век, подтяжка лица. Профессиональное сообщество хирургов оценило объём как рискованный. Она назвала всё это «прикольным». Сменила цвет волос на розовый.
Тема внешности преследовала её всю карьеру. Она никогда не делала вид, что не замечает. Говорила честно: «Я никогда не была красивой, я была обаятельной». Всё детство — в шортах, первое платье — школьная форма, студенткой представляла себя в роли грибочков. И при этом выстроила карьеру на остроте мысли, скорости реакции и голосе, который таксисты узнавали раньше камер.
Мужчина, который не спотыкался бы — если бы не вытягивал ноги
В рекламном отделе радиостанции сидел Андрей Сусиков. Он имел привычку вытягивать ноги под столом так, что все сотрудники постоянно спотыкались. Ксения сделала ему резкое замечание. Он смутился. Так началось.
Ей было сорок восемь. Она не планировала снова замуж — мечтала о лёгких отношениях. Но получилось иначе. Дату рождения Андрея она узнала случайно — увидела в документах. Он был моложе на шестнадцать лет.
В ЗАГС срывались дважды: после ночных смен она просто не могла проснуться вовремя.
В этом союзе нашлось то, чего не было в громких романах молодости. Никто и никогда не оберегал её так, как Андрей. Она пришла к пониманию, что настоящая любовь — не страсть и не ревность. Это спокойное, устойчивое чувство, которое не требует доказательств.
Важной частью их жизни стал подросток Никита из детского дома. Они помогли ему перебраться в Москву, поступить в училище, освоиться. От официального усыновления сознательно отказались — чтобы за парнем сохранилось право на государственное жильё.
После всего — первых браков, «адских любовей», чёрных полос, трёх этажей чужого дома и репликации Абдулова про внешность — она пришла не к сказке. К тихой системе поддержки, где рядом есть человек, который просто остаётся.
Голос по-прежнему в эфире. Только теперь за ним нет гонки.