Это была не просто ссора. На самом деле это оказался финал долгой и изнурительной игры, правила которой Елена, к своему стыду, осознала только сейчас, когда всё уже рухнуло. Её свекровь, Галина Петровна, давно перестала быть просто гостем в их с Андреем квартире. За эти годы она превратилась в генерала без погон, который методично и почти бесшумно захватывал одну территорию за другой, используя в качестве главного оружия собственную показную беспомощность и безграничную сыновью любовь, которую Андрей, кажется, пронес через всю свою жизнь. Однако сегодня война должна была быть объявлена открыто и без правил. И поводом, как это часто бывает, стала самая обычная мебель.
— Я просто решила навести порядок, раз уж вы оба вечно заняты, — заявила Галина Петровна с победоносным видом, поправляя клетчатый плед на спинке кресла. — У тебя в гардеробной, Леночка, такой кавардак, что чёрт ногу сломит. Трусы с носками в одной куче, просто срам. Я всё аккуратно рассортировала, стопочками сложила. Тебе же, дурёхе, будет проще жить. Придёшь с работы уставшая — а у тебя уже всё разложено, готовое.
— Ты зачем переставила всю мебель в моей гостиной? — голос Елены дрожал, но вовсе не от страха, а от с трудом сдерживаемого бешенства, которое уже начинало закипать где-то в груди. — Я же тебя ясно просила ничего не трогать без моего ведома. Это моя квартира, и только я буду решать, где должен стоять диван. Убирайся отсюда и не смей больше здесь командовать, слышишь?
Кричала Елена на свою свекровь не просто так: та не только передвинула всю мебель в квартире, но и привезла свою собственную, давно вышедшую из употребления рухлядь, которая, по её мнению, была просто необходима для создания уюта. А помогал ей в этом деле, разумеется, её любимый сын, муж Елены — Андрей, который всю жизнь боялся перечить матери.
— Да, сейчас вот разбежалась прямо! — Галина Петровна даже не шелохнулась в своём кресле, чувствуя себя полноправной хозяйкой. — Андрей, немедленно угомони свою жену. Андрей, я считаю до трёх. Раз.
Елена с раздражением бросила сумку на пол и крепко схватилась за спинку массивного дубового кресла, в котором с важным видом восседала Галина Петровна. Это было её любимое кресло, итальянское, с дорогой обивкой цвета графита, которое она выбирала несколько месяцев. Теперь же оно было задёрнуто каким-то жутким вязаным пледом, свисающим до самого пола, словно саван, придавая интерьеру нелепый и заброшенный вид.
— Два, — рявкнула она, резко дёрнув кресло на себя.
Галина Петровна испуганно ойкнула, выронив спицу, но с места так и не сдвинулась. Она вцепилась в подлокотники, добавляя своей массой дополнительную устойчивость этой баррикаде.
— Ты что, белены объелась? — взвизгнула свекровь, упираясь пятками в тот самый бордовый ковёр, который она же и привезла. — Андрей, она меня сейчас перевернёт вместе с креслом. Уйми свою психопатку, пока она тут всё не разнесла!
Елена навалилась всем телом, пытаясь сдвинуть конструкцию «свекровь плюс кресло» хотя бы на сантиметр, чтобы освободить проход в коридор, который теперь напоминал узкую и тёмную кротовую нору. Но ножки кресла, казалось, намертво вросли в синтетический ворс этого проклятого ковра.
— Андрей! — Елена резко обернулась к мужу, тяжело дыша от напряжения. Лицо её пошло красными пятнами, а чёлка прилипла к мокрому лбу. — Встань и помоги мне, наконец, вернуть это убожество на место. Сейчас же! Или я сделаю это сама, но тогда может пострадать и твоя драгоценная мебель.
Андрей даже не пошевелился, словно происходящее его совершенно не касалось. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку кухни, и с выражением мученической усталости ковырял зубочисткой во рту. Его поза выражала полную отстранённость, граничащую с брезгливым отношением ко всей этой суете.
— Елена, ну хватит уже цирк устраивать, — протянул он, недовольно морщась. — Я же тебе ясно сказал, у меня спина. Я вчера, пока этот дурацкий шкаф двигал, чуть позвоночник себе не сломал. Мама попросила переставить — я переставил. Ей так удобнее, и мне тоже. А мне теперь лежать надо, а не мебелью ворочать. Хочешь двигать — двигай сама, только паркет не поцарапай, он у нас дорогой.
Шкаф. Елена замерла, выпустив спинку кресла, и медленно перевела взгляд в угол комнаты. Там, где раньше была идеально пустая белая стена, предназначенная для проектора и вечерних киносеансов, теперь громоздился он. Тёмный, лакированный советский монстр с антресолями, на котором уже начала отслаиваться старая фанера. Тот самый шкаф, который они вывезли на дачу три года назад с твёрдым намерением сжечь или отдать на дрова.
— Откуда? — голос Елены дрогнул, но не от слёз, а от нарастающего, почти животного бешенства. — Откуда здесь, в моей квартире, взялось это чудовище?
— С дачи привезли, — гордо сообщила Галина Петровна, поправляя сбившийся на коленях плед. — Газельку наняли, а то у тебя вещи, Леночка, девать решительно некуда. Всё по вешалкам да по коробкам, только пыль собирают. А тут, между прочим, добротная вещь, вместительная. Я туда уже Андрюшины зимние куртки перевесила и постельное бельё сложила, и сервиз свой чайный поставила, а то он у тебя в кладовке плесенью бы покрылся. Так что спасибо мне ещё скажешь.
Елена медленно, словно в трансе, подошла к шкафу. Он стоял криво, на перекошенных ножках. Одна дверца не закрывалась до конца, и из щели нелепо торчал рукав старого пуховика. Этот гроб на колёсиках сожрал половину воздуха в комнате, он давил своим присутствием, вонял старым лаком и сыростью, смешанной с нафталином.
— Вы притащили сюда этот хлам, пока меня не было? — тихо, почти шепотом спросила она, касаясь шершавой боковины пальцами. — Вы заплатили грузчикам, чтобы они подняли это на пятый этаж и впихнули в мою квартиру с дизайнерским ремонтом?
— Ну не в твою, дорогая, а в нашу, — поправил её Андрей, наконец-то отлипнув от косяка. — Елена, давай без этого пафоса, хорошо? Дизайнерский ремонт. Подумаешь, стены крашеные да ламинат. Вот и весь твой пресловутый дизайн. Шкаф был просто необходим. Мама правильно сказала, что у нас полный бардак. Вещи не систематизированы. Теперь всё по полочкам, как у людей. И вообще, он, знаешь, отлично вписался в интерьер. Цвет очень богатый, ореховый.
— Богатый орех, — повторила Елена, чувствуя, как пульсирует жилка на её виске от сдерживаемой ярости. — Андрей, ты серьёзно сейчас? Ты смотришь на это уродство и говоришь мне, что оно гармонично вписалось?
Она резко рванула дверцу шкафа, и петли жалобно взвизгнули, словно протестуя. Внутри, на полках, действительно было набито множество вещей. Вперемешку лежали её дорогие кашемировые свитера и какие-то старые тряпки свекрови, полотенца, наволочки с уже выцветшими жёлтыми пятнами. Всё было утрамбовано буквально ногой, чтобы хоть как-то влезть.
— Вы трогали мои вещи, — это была не вопросительная интонация, а жёсткая констатация факта. — Вы перекладывали моё бельё, мои вещи без моего разрешения.
— А что такого страшного? — Галина Петровна снова взялась за спицы, демонстративно и громко стуча ими друг о друга. — Я наводила порядок, как и положено хозяйке. У тебя в гардеробной, я уже говорила, чёрт ногу сломит. Трусы с носками в одной куче — это просто стыд и срам. Я всё разложила по стопочкам. Тебе же, дурёхе, будет только легче. Придёшь с работы — а у тебя уже всё готовое, только бери и одевайся.
Елена с силой захлопнула дверцу шкафа, да так, что с верхней полки внутри что-то с грохотом упало и глухо звякнуло.
— Так, — сказала она, переведя дыхание. — Андрей, вставай немедленно.
— Не встану, — буркнул муж, вызывающе скрестив руки на груди. — Я тебе, между прочим, не грузчик по вызову. Мне мать ясно сказала: «Так будет лучше для всех». И я с ней полностью согласен. Здесь, знаешь, стало похоже на настоящий дом, а не на твою операционную. Мне до смерти надоело жить в этом твоём минимализме, где даже чашку поставить некуда. Я хочу нормальный стол, нормальный шкаф и ковёр, чтобы ноги не мёрзли.
Елена посмотрела на него так, словно видела впервые за все годы их брака. Перед ней стоял вовсе не тот стильный мужчина, которого она когда-то полюбила, а капризный и инфантильный подросток, трусливо спрятавшийся за юбку своей матери. Он не просто позволил этому случиться — он сам этого хотел. Ему нравился этот запах запустения, этот визуальный шум, эта душевная теснота, которую приносила с собой его мать.
— Ах, тебе это нравится! — Елена хищно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли радости. — Что ж, отлично.
Она решительно подошла к дивану, который теперь перегораживал выход на балкон. Сдвинуть его целиком было просто невозможно — он был модульным и очень тяжёлым. Но Елена была в состоянии аффекта, когда логика уступает место инстинктам. Она схватила одну из секций, угловую подушку, и с глухим рыком выдернула её из общей конструкции. Липучки, скрепляющие модули, с противным треском разошлись.
— Ты что творишь, ненормальная? — заорал Андрей, видя, как жена тащит часть дивана прямо по священному ковру к выходу. — Поставь немедленно на место, ты же пол испортишь, там ламинат дорогой!
— Я освобождаю проход, раз ты не хочешь мне помогать! — крикнула Елена, пинком открывая входную дверь. — Если вы так уютно забаррикадировали балкон, я вынесу эту секцию через подъезд, пусть соседи посмотрят на ваши дизайнерские решения.
— Не смей, — Галина Петровна вскочила с кресла с резвостью, удивительной для её возраста и комплекции. — Андрей, держи её немедленно! Она же сейчас всю нашу мебель на помойку выкинет. Это же денег стоит, между прочим.
Елена выволокла модуль в коридор подъезда и оставила его прямо у лифта, а затем вернулась в квартиру, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и глазами, горящими диким огнём.
— Следующий на вынос — стол, — сказала она, холодно глядя на мужа. — Либо ты помогаешь мне его разобрать, либо я сейчас переверну его вместе с твоими драгоценными банками внутри. Мне, честно говоря, плевать на твою полировку. Мне плевать на мамин сервиз. Я просто хочу пройти к своему окну, не перелезая через горы этого старого мусора.
— Ты больная, — прошептал Андрей, пятясь к столу и словно пытаясь защитить его своим телом. — Ты реально истеричка. Мама была абсолютно права. Тебе нужно срочно лечиться, пока ты совсем не свихнулась.
— Лечиться мне надо было до того, как я впустила вас в свою жизнь, — отрезала Елена, и в голосе её зазвенел металл. — Убирай стол, Андрей, или я сейчас принесу молоток. И поверь, я легко найду, чем его разбить.
— Мне не нужен никакой молоток, я и своими руками прекрасно справлюсь, — прошипела Елена, не сводя глаз с массивного лакированного стола.
Она резко развернулась от этого чудовища, понимая, что в одиночку сдвинуть эту лакированную тушу, доверху набитую старыми газетами и банками с заготовками, ей не удастся, пока Андрей стоит в глухой обороне, готовый защищать мамино имущество грудью. Взгляд её метнулся по комнате и остановился на полу. На этом грязно-бордовом, отвратительно пахнущем слежавшейся пылью и чужой, давно прожитой жизнью паласе. Он был как злокачественная раковая опухоль, расползшаяся по телу её идеального дубового паркета.
Елена, не раздумывая ни секунды, упала на колени. Но не в молитве, а в боевой стойке разъярённого зверя. Она вцепилась пальцами в жёсткий, колючий край ковра у самой стены, готовая вырвать его с корнем.
— Не смей, — взвизгнула Галина Петровна, мгновенно поняв её манёвр. — Это же натуральная шерсть, между прочим! Ему цены нет, это раритет!
— Вот сейчас мы и узнаем, сколько он стоит на помойке, — выдохнула Елена и с нечеловеческой силой дёрнула край на себя.
Из-под ковра вылетело густое облако серой, осевшей за десятилетия пыли. Мелкие частицы взвесились в воздухе, затанцевали в ярком свете люстры, моментально забиваясь в нос и горло. Елена закашлялась, но руки не разжала. Она начала скатывать тяжёлое, неподатливое полотно в тугой рулон, работая локтями и коленями, словно одержимая.
— Андрей, ну чего ты стоишь как вкопанный? — заголосила свекровь, подскакивая к невестке и пытаясь наступить ногой в вязаном носке на уже свёрнутый край. — Она же сейчас всё варварски вынесет! Это же подарок тёти Зины был на нашу свадьбу, память!
Андрей, до этого момента надеявшийся, что грозовая буря утихнет сама собой, наконец отлип от стола и подскочил к жене, когда та уже свернула добрую треть ковра, обнажая светлое, девственно-чистое дерево пола. Он схватил Елену за плечи, пытаясь оттащить её, как нашкодившего котёнка.
— Лена, прекрати этот балаган немедленно! — заорал он ей прямо в ухо, срывая голос. — Ты ведёшь себя как последнее животное, оставь ковёр в покое, слышишь?
Елена резко дёрнулась, сбрасывая его руки с плеч. В ней проснулась какая-то первобытная, дикая сила, питаемая чистой яростью и многолетней усталостью. Она вскочила на ноги, развернулась и с силой толкнула мужа в грудь, от всей души. Андрей не ожидал такого жёсткого отпора. Он привык видеть свою жену спокойной, рассудительной женщиной с ноутбуком в руках, а не дикой фурией с грязными от пыли руками и горящими глазами. Он пошатнулся и, запутавшись ногами в складках того самого злополучного ковра, нелепо плюхнулся задницей прямо на журнальный столик. Столик жалобно хрустнул под его весом, но чудом выдержал. Зато стопка старых журналов «Здоровье», которые так бережно разложила свекровь, веером разлетелась по полу.
— Животное? — тихо, с ледяной угрозой переспросила Елена. Грудная клетка её ходила ходуном от учащённого дыхания. — Животное — это то, что метит свою территорию. Вот вы двое — вы и есть настоящие животные. Вы пришли в моё логово и всё здесь загадили своим так называемым уютом, своей рухлядью и своими привычками.
— Как ты смеешь так с матерью разговаривать, Елена? — Андрей вскочил на ноги, отряхиваясь, и лицо его пошло багровыми пятнами от унижения и гнева. — Ты совсем уже берега попутала? Это просто вещи, просто грёбаные вещи, которые можно передвинуть! Почему тебе эти тряпки дороже людей, которые пытаются сделать тебе лучше?
— Потому что эти тряпки вы притащили без моего ведома, без моего согласия, — Елена с силой пнула свёрнутый рулон ковра, отшвырнув его к стене. — Потому что вы вдвоём решили, будто моё мнение здесь ничего не значит. Ты, Андрей, ты ведь прекрасно знал, как я ненавижу этот ваш бабушкин шик. Ты знал, сколько сил, нервов и денег я потратила на этот ремонт, чтобы здесь было просторно и светло. И ты позволил ей превратить всё это в склад забытых вещей!
— Да потому что здесь, в этом твоём стерильном склепе, жить было просто невозможно! — вдруг взорвался Андрей, и это был крик души, который он, видимо, копил в себе долгие годы. — Холодно, пусто, эхо гуляет по комнатам! Я прихожу с работы уставший, и мне хочется упасть на что-то мягкое и уютное, а не на этот твой дизайнерский бетон! Мама права, у нас не дом, а бездушный офис. Мне надоело бояться поставить кружку не на ту подставку, понимаешь ты или нет?
Елена замерла. Слова мужа ударили её больнее, чем если бы он ударил её кулаком. Значит, всё это время дело было вовсе не в мамином давлении. Дело было в том, что он искренне ненавидел их совместную жизнь, ненавидел всё, что она так долго и так старательно строила. Он всё это время терпел, притворялся, кивал дизайнеру, а сам втайне мечтал о коврах, шкафах-стенках и нафталиновом уюте своей матери.
— Ах, вот как, значит! — протянула она, и голос её стал ледяным, лишённым всяких эмоций. — Тебе, значит, холодно здесь было?
Она молниеносно наклонилась, схватила с дивана ворох клетчатых пледов, которые привезла с собой Галина Петровна, и скомкала их в огромный, бесформенный шар.
— Что ж, сейчас я тебя согрею, чтобы ты не мёрз в моём бетонном склепе.
Елена метнулась к входной двери, распахнула её настежь и с размаху вышвырнула пледы на лестничную площадку. Они с глухим стуком плюхнулись на бетонный пол, образовав грязную, жалкую кучу.
— Ты что творишь, бесстыжая? — Галина Петровна с воплем кинулась спасать своё добро, но Елена преградила ей путь, встав в дверном проёме.
— Следующий пошёл! — рявкнула она, не давая свекрови даже шагу ступить.
Елена вернулась в комнату, и теперь её целью стали мелкие, но такие значимые для Галины Петровны детали, те самые, что создавали этот удушливый, пыльный уют. Она хватала с полок расставленные статуэтки кошек, шкатулки с пуговицами, какие-то искусственные цветы в запылившихся горшках. Она не била их. Нет, бить — это признак слабости. Она просто сгребала их в охапку, как ненужный мусор, сметая всё на своём пути.
— Не трожь, богом тебя молю! — взвыла Галина Петровна, пытаясь выхватить у неё из рук пластмассовую корзинку с клубками ниток. — Это моё рукоделие, я его годами собирала! Варварка, фашистка, да чтоб ты сдохла!
— Вон из моего дома, — орала Елена, пробиваясь к выходу. — Вон отсюда вместе со своими клубками, со своими коврами и со своим сыночком-неудачником, который без маминой сиськи даже шагу ступить не может!
Андрей перехватил её руку, когда она уже занесла корзинку для броска в коридор. Его пальцы больно сжали её запястье, оставляя синяки.
— Положи на место, — сказал он сквозь зубы. Глаза его были белыми от бешенства, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым. — Ты сейчас переходишь все мыслимые черты, Лена. Поверь, назад дороги уже не будет.
— Чёрту, — Елена истерично засмеялась, и этот смех был страшным, лающим, нечеловеческим. — Вы перешли все черты, когда приволокли сюда этот гроб с антресолями. Отпусти мою руку, слышишь?
Она рванулась изо всех сил, но Андрей держал крепко, как клещами. Корзинка выскользнула из её ослабевших пальцев, с грохотом ударилась о дверной косяк и перевернулась. Разноцветные клубки — розовые, зелёные и коричневые — покатились по натертому полу, разматываясь как разноцветные кишки. Клубок ядовито-розовой шерсти закатился прямо под ноги Галине Петровне, которая в ужасе смотрела на этот хаос.
— Всё, хватит! — сказала свекровь, поднимая палец вверх, как строгий судья на ринге. — Я больше не намерена это терпеть! Собирайся, Андрей, мы немедленно уходим. Эта женщина больна, у неё крыша поехала окончательно. Ей не муж нужен, ей санитары нужны и смирительная рубашка.
— Никуда я отсюда не пойду, — буркнул Андрей, наконец-то отпуская руку жены. — Это, между прочим, и моя квартира тоже. Я ипотеку плачу, не забывай.
— Платишь? — Елена с вызовом потёрла покрасневшее запястье, чувствуя, как ноет кожа. — Ты платишь ровно треть, Андрей. Всего треть. Остальное закрываю я, из своего кармана. И первый взнос был с продажи моей личной добрачной студии. Так что давай, вспомни математику. Твоего здесь, по сути, только вот этот несчастный угол с ковром. Хочешь жить в свинарнике? Вали к маме в её хрущёвку. Там у вас хоть ковры на стенах висят. Тебе, я уверена, там очень понравится.
— Ты попрекаешь меня деньгами? — Андрей смотрел на неё с искренним изумлением, словно впервые в жизни услышал о таком раскладе. — Ну ты и мелочная, оказывается. Я-то думал, мы семья, а мы, оказывается, всего лишь акционеры в одной фирме.
— Мы были семьёй ровно до того момента, пока ты не превратился в мамину приживалку, — отрезала Елена, и в голосе её не было ни капли сожаления.
Она перешагнула через рассыпанные по полу нитки и подошла к огромному, в человеческий рост, фикусу в деревянной кадке, который теперь загораживал проход на кухню. Это тоже было нововведение Галины Петровны. Раньше здесь стояла изящная дизайнерская консоль, а теперь — дерево в кадке, обмотанной старой грязной тряпкой.
— А это что за чудо природы? — спросила она ледяным тоном, указывая на растение.
— Фикус Бенджамина, — гордо ответила Галина Петровна, торопливо подбирая с пола клубки. — Воздух, между прочим, очищает и всю плохую энергию забирает. Тебе, дурёхе, он очень полезен, а то ты злая, как цепная собака, на всех кидаешься.
— Энергию, значит, забирает, — Елена с усмешкой ухватилась за толстый ствол растения. Земля в кадке была влажной и чёрной, пахла сыростью.
— Не вздумай, — Андрей сделал шаг вперёд, но тут же остановился, наткнувшись на её тяжёлый, испепеляющий взгляд.
— Я даю вам десять минут, — сказала Елена, не отпуская фикус, словно заложника. — Чтобы вы очистили мою квартиру от всего, что не было здесь три дня назад, включая вас самих. Если через десять минут здесь останется хоть одна ваша вязаная салфетка или хоть один ваш «уютный» запах, я начну выкидывать вещи в открытое окно с пятого этажа. И мне будет абсолютно плевать, на чью машину они приземлятся, понятно?
— Ты блефуешь, — неуверенно, но всё же с вызовом сказал Андрей, пытаясь удержать контроль над ситуацией.
Елена, не говоря ни слова, молча и с усилием потянула кадку с фикусом к выходу. Тяжёлая деревянная кадка жалобно скрипнула по паркету, оставляя за собой глубокую, заметную борозду.
— Время пошло, — повторила она ледяным тоном. — Девять минут пятьдесят секунд.
В комнате повисла тяжёлая, густая, почти осязаемая пауза. Слышно было только, как громко и назойливо тикают безвкусные настенные часы в виде сковородки, которые свекровь, видимо, тоже успела повесить на кухне, добавив последний штрих к своему «дизайну».
— Собирайся, сынок, — голос Галины Петровны дрогнул, но тут же окреп, наливаясь ядовитой злобой. — Не видишь, она совсем бесноватая. Оставь её, пусть гниёт в своей стерильной коробке. Ты у меня, слава богу, мужик видный, не пропадёшь. Найдём тебе нормальную, душевную женщину. А эта пустая совсем, пустоцвет. Не человек, а пустое место.
Елена даже не моргнула. Все оскорбления отскакивали от неё, как горох от бетонной стены. Ей было абсолютно всё равно. Ей просто нужно было вымыть этот проклятый пол. Вымыть с хлоркой, выветрить этот запах чужой жизни.
— Девять минут, — отчеканила она, глядя сквозь мужа, не видя его.
Андрей переводил растерянный взгляд с матери на жену. Он всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Он думал, что можно просто немного подвинуть мебель, переставить пару вещей, и все с этим смирятся. Но оказалось, что мебель — это не просто бездушное дерево и ткань. Это была невидимая граница, которую он перешёл, даже не заметив этого.
Он медленно, словно в тяжёлом сне, побрёл в спальню. Елена слышала, как он со скрипом выдвигает ящики. Но не свои. Он полез в тот самый шкаф-монстр, который они притащили, и начал лихорадочно вытаскивать оттуда вещи.
— И ковёр заберите с собой, — бросила Елена им в спину, когда они начали возиться у порога. — Я его трогать больше не буду. Он заразный, как и всё остальное, что вы принесли.
— Ты копаешься как сонная муха, — голос Елены звучал сухо, как треск сухой ветки. — Прошло уже четыре минуты, а ты только один жалкий ящик вывернул.
Она стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и с ледяным спокойствием наблюдала за жалкими потугами мужа собрать вещи. Андрей сидел на полу перед тем самым ореховым шкафом-монстром. Вокруг него валялись комья одежды — его джинсы, футболки, какие-то старые, нелепые свитера, которые мать специально привезла «для тепла». Он не складывал их аккуратно, а просто запихивал всё подряд в старую спортивную сумку, делал это с такой вселенской скорбью, будто упаковывал не тряпки, а останки собственной бездарно прожитой жизни.
— Не стой над душой, — огрызнулся он, даже не поднимая на неё головы. — Я не могу так быстро, ты же видишь. Тут всё намертво перепутано. Мама твои вещи с моими сложила в одну кучу, я теперь не разберу, где чьё, а где моё.
— А ты не разбирай, — жёстко посоветовала Елена, проходя в комнату. Она наступила ботинком на рукав его рубашки, валявшейся на полу, и даже не заметила этого. — Бери всё подряд, что попадётся под руку. Что не твоё — выкинешь потом на помойке. Мне после вашей варварской ревизии всё равно половину гардероба в химчистку сдавать, а вторую половину — просто сжигать.
Галина Петровна в это время суетливо металась по комнате, прижимая к груди стопку старых наволочек. Она напоминала перепуганную курицу, у которой загорелся курятник.
— Лена, побойся ты Бога, — причитала она, пытаясь втиснуть наволочки в пакет с логотипом «Пятёрочки». — Это же настоящий сатин, я его ещё в восемьдесят пятом году по талону брала, с боем! Андрей, ну что ты молчишь как рыба об лёд? Скажи ей что-нибудь, она же нас на мороз гонит, как бездомных собак.
— Я сказала: десять минут, и я не шутила, — отрезала Елена. — Осталось всего пять. И, кстати, вы уже освободили мою кухню от вашего хлама?
Она резко развернулась и стремительно пошла на кухню. То, что она там увидела, заставило её желудок болезненно сжаться в тугой, неприятный комок. Кухня, её стерильно-белая кухня с дорогими глянцевыми фасадами, которую она так любила, теперь превратилась в филиал вокзальной чебуречной. На столешнице из искусственного камня, на которую Елена строжайше запрещала ставить горячее без подставки, гордо красовался огромный, закопчённый противень. На нём лежали пироги — жирные, лоснящиеся от масла, с явно подгоревшими боками и чёрным низом. Запах жареного лука, дрожжей и перегретого подсолнечного масла стоял такой густой и едкий, что его можно было буквально резать ножом.
— Господи, какой ужас! — выдохнула Елена, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этого запаха.
Она подошла к окну, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. На подоконнике, среди её любимых орхидей, теперь стояла трёхлитровая банка с чайным грибом, накрытая марлей. Жидкость в банке была мутно-коричневой, похожей на болотную жижу. Елена рванула ручку окна на себя. Створка широко распахнулась, впуская в душное, провонявшее помещение ледяной ноябрьский ветер. Порыв ветра ударил в лицо, раздувая лёгкие шторы, но Елена даже не поёжилась. Ей нужен был этот холод. Ей нужно было выморозить этот отвратительный запах.
— Закрой немедленно, — взвизгнула Галина Петровна, вбегая следом за ней. — Застудишь квартиру, там же сквозняк! Пироги мои сейчас опадут, пойдут на смарку!
— Пироги опадут, говоришь? — переспросила Елена с жуткой, зловещей ухмылкой. — Что ж, сейчас мы это проверим.
Она решительно схватила противень. Он был ещё тёплым, маслянистым и скользким на ощупь. Жир тут же остался на её пальцах, вызывая острое желание немедленно вымыть руки с хлоркой.
— Ты что удумала, бесстыдница? — свекровь бросилась к ней, пытаясь перехватить противень из рук. — Это же еда, хлеб, между прочим! Грех какой на душу берёшь!
— Грех — это превращать чужой, ухоженный дом в свинарник! — рявкнула Елена, отталкивая свекровь локтем.
Она подошла к мусорному ведру и ногой нажала на педаль. Крышка с лёгким щелчком поднялась. Елена наклонила противень. Пироги — гордость кулинарного искусства Галины Петровны — один за другим с глухим шлепком посыпались в чёрное нутро мусорного пакета.
— Нет, не смей, иродка! — Галина Петровна вцепилась Елене в локоть, царапая кожу ногтями. — Фашистка, чтоб у тебя руки отсохли! Андрей, смотри, она хлеб в помойку кидает!
В дверях кухни появился Андрей с сумкой, небрежно перекинутой через плечо. Увидев, как его жена безжалостно вытряхивает материнскую стряпню в мусорное ведро, он застыл как вкопанный. Лицо его перекосилось от омерзения и глухой обиды.
— Ты совсем конченная, да? — спросил он тихо, но в голосе его слышалась с трудом сдерживаемая угроза. — Мать для тебя старалась, пекла весь день.
— Я не просила её печь! — заорала Елена, швыряя пустой противень в раковину. Грохот металла заставил их всех вздрогнуть. — Я не ем это, слышишь? Я не ем жареное тесто с луком! Я не пью эту вонючую плесень из банки! Забирайте свою еду и валите отсюда, можете жрать её в подъезде, мне без разницы!
Елена схватила банку с чайным грибом. Марля слетела, и кислый, удушливый запах ударил ей в нос, заставляя зажмуриться.
— Только попробуй, — угрожающе шагнул к ней Андрей, сжимая кулаки. — Это гриб лечебный, мама его три года растила, выхаживала.
— Вот пусть им и лечится. В другом месте, — Елена не стала выливать мерзкое содержимое. Она просто сунула банку в руки свекрови, да так резко, что мутная жидкость плеснула через край, залив вязаную кофту Галины Петровны бурыми, въедливыми пятнами. — Держите ваше сокровище и проваливайте. Время вышло, я больше не намерена ждать.
— Ах ты дрянь поганая! — прошипела свекровь, прижимая банку к груди, словно это было самое дорогое, что у неё есть. По её лицу текли слёзы злости и унижения, смешанные с потом. — Я сына, между прочим, растила не для такой гадины, как ты! Мы уйдём, но ты, девка, одна останешься! Сдохнешь тут в своей стерильной чистоте, и стакан воды тебе никто не подаст!
— Я предпочту умереть от жажды, чем пить из ваших рук, — отчеканила Елена, и в голосе её не было ни страха, ни сожаления.
Она начала вытеснять их из кухни, буквально наступая им на пятки. Андрей пятился к выходу, волоча за собой набитую сумку, которая цеплялась за все углы и косяки. Галина Петровна семенила следом, прижимая к груди банку с грибом и бессвязно бормоча проклятия. В коридоре снова образовалась пробка. Сумка Андрея застряла между обувницей и стеной. Он дёрнул её со злостью, и молния с противным треском разошлась. Из сумки тут же вывалились его трусы и носки, рассыпавшись по чистому полу.
— Чёрт бы тебя побрал! — Андрей с силой пнул обувницу, оставив на белом глянце чёрный, жирный след от подошвы. — Довольна? Ты теперь довольна, что сделала из меня посмешище?
— Я буду довольна только тогда, когда за вами захлопнется дверь, — Елена стояла, опершись спиной о стену, и наблюдала за этим хаосом с ледяным, почти мёртвым спокойствием. — И ключи. Ключи от квартиры положи на тумбочку, у входа.
Андрей выпрямился. Он посмотрел на жену тяжёлым, полным ненависти взглядом. В этом взгляде не осталось ни капли от того человека, которого она любила все эти пять лет. Там была только усталость, глухая, тупая злоба загнанного в угол зверя и горечь предательства. Он полез в карман джинсов и достал связку ключей. На ней висел брелок в виде маленького серебряного домика. Она подарила ему этот брелок на новоселье, когда они только въехали в эту квартиру. Андрей посмотрел на брелок, потом перевёл взгляд на Елену и с размаху швырнул ключи не на тумбочку, а прямо ей в лицо. Елена не успела увернуться. Металл больно ударил по скуле, оставляя глубокую царапину. Ключи с громким звоном упали на пол.
— Подавись этим своим домом! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип.
— Андрей! — ахнула Галина Петровна, но тут же осёклась, увидев лицо невестки.
Елена медленно, словно в замедленной съёмке, провела рукой по щеке. На пальцах осталась маленькая, алая капелька крови. Боли она не чувствовала, только странный, ледяной холод внутри. Абсолютный космический холод, который сковал всё её существо.
— Теперь, — сказала она очень тихо, почти шёпотом. — Выметайтесь отсюда немедленно, или я вызываю наряд полиции и скажу, что вы напали на меня. След у меня есть, вы сами его оставили.
— Ты не посмеешь, — пробормотал Андрей, но в его голосе уже явственно слышался страх. Он понял, что перегнул палку, что эта женщина, стоящая перед ним, способна на всё.
— Попробуй, проверь, — Елена ледяным жестом указала на открытую дверь.
Галина Петровна, наконец осознавшая, что шутки кончились и началась совсем другая игра, схватила сына за рукав.
— Пойдём, Андрей, пойдём отсюда, от греха подальше! Она же сумасшедшая, она и посадить может! Бог ей судья, мы чистые. Пойдём, сынок, пойдём!
Они начали вываливаться на лестничную площадку. Андрей, подгоняемый страхом и жгучим стыдом, пинал ногой сумку с расходящейся молнией. Галина Петровна, прижимая к себе банку с грибом и пакет с наволочками, крестила дверной проём свободной рукой, бормоча что-то про проклятое место.
— Ковёр! — вдруг вспомнила она, остановившись на пороге. — Андрей, ковёр-то наш забыли! Тот самый, свёрнутый, в коридоре!
— Мама, да иди ты уже! — заорал Андрей, срываясь на истошный фальцет. — Плевать на этот чёртов ковёр, оставь его ей, подавится!
Он вытолкнул мать на площадку и резко обернулся. В последний раз посмотрел вглубь квартиры — на перевёрнутую мебель, на рассыпанные по полу журналы, на пустую раму открытого окна, в которую врывался ноябрьский ледяной ветер и раздувал занавески.
— Ты ещё пожалеешь об этом, Лена! — крикнул он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты будешь выть от одиночества в этих своих бетонных стенах, запомни мои слова!
— Я буду дышать, Андрей, — ответила она спокойно и твёрдо. — Я наконец-то смогу просто дышать полной грудью.
Она шагнула вперёд и с силой захлопнула дверь прямо перед его носом. Удар вышел настолько мощным, что со стены в прихожей упало зеркало, но, к счастью, не разбилось. Оно просто сползло по обоям и встало на пол, отражая пустой коридор и одинокую фигуру женщины с тонкой царапиной на щеке.
Елена прижалась спиной к холодному металлу двери. Сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в ссадине на скуле. Тишины не наступило. За дверью на лестничной клетке продолжалась суетливая возня. Слышалось тяжёлое сопение и приглушённые проклятия, которые выплёвывала Галина Петровна сквозь зубы.
— Ключи от машины, слышишь? — глухой удар кулаком в дверь заставил зеркало, стоящее на полу, вздрогнуть. — Лена, открой! Я ключи от машины на тумбочке оставил, ты что, хочешь, чтобы я пешком пошёл?
Елена отлипла от двери, глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Внутри неё не было страха, только брезгливое, ледяное спокойствие хирурга, который вскрывает застарелый гнойник. Она оглядела прихожую. На изящной консоли, которую свекровь задвинула в самый угол ради кадки с фикусом, действительно лежал брелок от его кроссовера. Она взяла ключи. Металл приятно холодил пальцы, но открывать дверь просто так она не собиралась. Её взгляд упал на тот самый свёрнутый рулон бордового ковра, лежащий поперёк коридора, как труп поверженного врага.
— Сейчас, — громко, чтобы было слышно за дверью, сказала она. — Сейчас ты получишь всё, что честно заслужил.
Она подошла к рулону. Он был тяжёлым, неподъёмным, пропитанным пылью нескольких десятилетий. Елена упёрлась в него ногами, схватила за шершавый край и с неимоверным усилием поволокла к двери. Ворс царапал её дорогой ламинат, оставляя мутные, размазанные следы, но ей было абсолютно плевать. Главное — вышвырнуть этот символ их уютного рабства, эту грязную тряпку.
Елена рывком отперла замок и распахнула дверь ногой. Андрей и Галина Петровна стояли прямо у порога, переминаясь с ноги на ногу. Свекровь, увидев открывшуюся дверь, тут же набрала полную грудь воздуха, собираясь выдать очередную ядовитую тираду, но Елена не дала ей ни единого шанса.
— Ловите своё добро! — выдохнула она и с силой, вложив в это движение всю накопившуюся за годы ненависть и горечь, пихнула тяжёлый рулон ковра наружу.
Ковёр, набрав инерцию, с грохотом выкатился в подъезд и сбил Андрея с ног. Мужчина не удержал равновесия, взмахнул руками и нелепо, как марионетка с перерезанными нитками, рухнул на грязный кафель лестничной площадки. Сверху на него с глухим стуком навалился его же собственный свадебный подарок.
— Убила! — взвизгнула Галина Петровна, в ужасе отскакивая к перилам. — Сыночка моего убила, людоедка проклятая!
Елена шагнула на порог. В руках она всё ещё держала ключи от машины. Андрей барахтался под тяжёлым ковром, пытаясь выбраться из пыльного плена, и его лицо было перекошено от злобы, стыда и полного унижения.
— Ты совсем больная? — заорал он, наконец сбрасывая с себя тяжёлое полотно. — Ты мне ноги переломать решила?
— Я решила просто очистить свою жизнь от всего лишнего, Андрей, — холодно ответила Елена.
Она размахнулась и со всей силы швырнула ключи. Они не полетели ему в руки. Она специально кинула их так, чтобы они пролетели мимо, громко ударились о стену подъезда и со звоном отскочили прямо в щель мусоропровода, который, к счастью для Андрея, был заварен, но вокруг него всегда скапливалась куча мусора и окурков. Ключи с глухим стуком упали прямо в грязную кучу пепла и грязи.
— Ищи, — сказала Елена, глядя на мужа сверху вниз с нескрываемым презрением. — Как раз твой уровень. В грязи, как свинья.
Андрей вскочил на ноги, потирая ушибленный бок. Его глаза налились кровью. Он рванулся к ней, забыв про мать и про валяющийся ковёр, сжимая кулаки от бешенства.
— Ну всё, ты у меня доигралась! — прорычал он, занося руку для удара.
Елена даже не шелохнулась. Она стояла неподвижно и смотрела ему прямо в зрачки. В её взгляде было столько уничтожающего, ледяного презрения, что Андрей невольно замер на полпути. Его рука так и зависла в воздухе. Он увидел перед собой не жену, которую можно было запугать, а совершенно чужого, опасного человека, готового бить в ответ, не раздумывая.
— Давай, — тихо, но отчётливо сказала она. — Ударь меня. Дай мне повод спустить тебя с лестницы уже по частям. Ты думаешь, я одна здесь стою? Я сейчас закричу так, что выбегут все соседи, и они собственными глазами увидят, как любящий сын и хороший муж кидается на женщину. Не трожь — вонять не будет.
Галина Петровна, дрожа от страха и злости, схватила сына за куртку и изо всех сил оттащила его назад.
— Пошли, Андрей, пошли отсюда немедленно! Будь проклят этот твой дом! Чтоб у тебя, змея, ни мужа, ни детей никогда не было! Чтоб ты сгнила в этих своих стенах!
— Заберите свой мусор с собой, — Елена кивнула на ковёр, валяющийся у ног Андрея. — Иначе я через час вызову клининговую службу, и они вынесут его на свалку вместе с остатками вашего достоинства.
Андрей, тяжело и прерывисто дыша, посмотрел на жену в последний раз. В этот самый момент между ними рухнуло всё. Не было больше ни общих воспоминаний, ни пяти лет брака, ни совместной ипотеки. Была только ненависть. Чистая, дистиллированная, всепоглощающая ненависть двух заклятых врагов, запертых в тесном пространстве лестничной клетки.
— Ты мне за всё это ещё заплатишь, — прошипел он, хватая ковёр за край. — Я у тебя половину квартиры отсужу! Я каждый стул здесь распилю на доски! Ты у меня на улице останешься, попомни мои слова!
— Попробуй, — усмехнулась Елена с ледяной насмешкой. — Только сначала чеки найди. На всё. На ремонт, на технику, на мебель. Ах да, ты же, я помню, никогда ничего не хранил. Ты только мамины кулинарные рецепты коллекционировал.
Она сделала шаг назад, в свою прихожую, туда, где ещё витал чужой запах и пахло жареным луком, но где уже начинал пробиваться первый, робкий запах долгожданной свободы.
— Прощай, маменькин сынок, — сказала она, глядя на мужа. — И маму свою не забудь пристегнуть, а то ещё выпадет из машины по дороге, будете её потом по всей трассе собирать.
Галина Петровна плюнула на пол, прямо на порог квартиры. Густая, вязкая слюна растеклась по чистому ламинату некрасивым пятном.
— Тьфу на тебя, ведьма! — выкрикнула она.
Елена молча смотрела на этот плевок. Это была точка. Жирная, мерзкая, окончательная точка в их отношениях. Она взялась за ручку двери и, медленно глядя в глаза мужу, который сгибался под тяжестью свёрнутого ковра и собственной никчёмности, начала закрывать створку.
— Не звони мне! — бросил Андрей напоследок.
— Не волнуйся, — ответила Елена. — Я сменю все замки уже через час.
Дверь захлопнулась с гулким эхом. Сначала щёлкнул один замок, потом второй, затем ночная задвижка. Три металлических щелчка прозвучали как три выстрела, навсегда отсекающие прошлое. Елена прислонилась лбом к холодной металлической двери. С той стороны ещё слышался шум лифта, грохот ковра, который они, судя по звукам, пытались впихнуть в кабину, и удаляющийся, визгливый голос свекрови. Потом створки лифта с грохотом сомкнулись, и на лестничной клетке наконец воцарилась тишина.
Елена медленно сползла по двери и опустилась на пол в полумраке прихожей, среди разбросанных вещей, около валяющегося зеркала и уродливого плевка свекрови. В комнате виднелась перевёрнутая мебель и чёрный шкаф, похожий больше на гроб. Она подняла дрожащую руку, вытерла запёкшуюся кровь со щеки, потом с отвращением посмотрела на свои грязные ладони. Но затем она медленно встала. Резко, пружинисто, словно подброшенная невидимой силой. Подошла к тому самому шкафу-стенке, который стоял в гостиной как мрачный монумент безвкусию. С размаху ударила ногой по его лакированной дверце. Фанера жалобно треснула.
— Моя квартира, — сказала она в пустоту громко и отчётливо, и слова её эхом разнеслись по комнате.
Она схватила со стола бутылку дорогого итальянского вина, которую привезла из командировки в подарок мужу, и, не открывая, с размаху запустила её в этот ненавистный шкаф. Бутылка с грохотом разбилась о полку. Тёмно-красная, как кровь, жидкость брызнула на старые свитера и наволочки, заливая их липкими, бурыми пятнами. Елена вдруг громко и безумно засмеялась. Она смеялась, стаскивая с дивана нафталиновые пледы и швыряя их в большую кучу посреди комнаты.
Завтра она вызовет грузчиков. Завтра она наймёт бригаду, чтобы выдрать этот затхлый запах из стен, сменить обои и провести генеральную уборку. А сегодня она легла спать на голый матрас посреди этих руин, оставив окно открытым настежь и впуская в дом ледяной ноябрьский ветер. И это была самая спокойная, самая глубокая ночь за все последние пять лет её жизни.