На кассе они расплатились. София, как всегда, аккуратно разложила покупки по сумкам: тяжёлое снизу, хрупкое сверху, некоторые пакеты завязаны узлами, чтобы ничего не выпало. Татьяна помогала, но где-то на автомате, потому что всё её внимание ушло в режим ожидания. Каждые десять секунд она бросала взгляд на выход, где сквозь стеклянные двери виднелась парковка.
Они только успели выкатить тележку на улицу, после прохладного гипермаркета, солнце казалось невыносимым и в воздухе пахло раскаленным асфальтом. Почти сразу неподалёку, на свободной парковке, бесшумно припарковался белый дорогой автомобиль Павла. Двигатель мягко затих, но из машины никто не выходил.
"Вон он", — обронила София и слегка подтолкнула дочь локтем, будто та могла не заметить.
Втроем они двинулись в его сторону (Татьяна, мама и праздничная тележка). София шла чуть впереди, просматривая чек и проверяя, не забыли ли чего купить. Её пальцы бежали по узкой ленте бумаги, губы шевелились, пересчитывая позиции. После каждой позиции в чеке она ели видно одобрительно себе кивала, как бы убеждаясь в том, что все на месте и она молодец, и на губах её блуждала лёгкая, довольная улыбка, словно она выигрывала невидимый приз.
Татьяна шла позади, отстав на полшага. Не просто так. Они с Павлом давно не виделись, и внутри всё сжималось от мысли, что сейчас она снова окажется рядом с ним. Раньше она частенько забегала после института к нему в ресторан под предлогом перекусить, ждала окончания рабочего дня, а потом они вместе ехали домой, болтали о всякой ерунде, смеялись, и это было легко, как дыхание. Но сейчас всё изменилось. Чем ближе был момент, тем отчетливее она чувствовала, как ноги становятся ватными, а в груди разрастается что-то горячее и одновременно ледяное. Страх и желание переплелись в один тугой узел.
К тому же за это время она слегка преобразилась внешне: новый цвет волос, новая стрижка. По её мнению, всё это должно было произвести впечатление. По крайней мере, она надеялась, нет, скорее знала, что точно произведет.
Когда они подкатили тележку к машине, Павел всё ещё сидел за рулём, что-то проверяя в телефоне, хотя мотор уже давно заглох. Его пальцы быстро скользили по экрану, брови слегка нахмурены, что-то рабочее, наверное. Краем глаза он заметил Софию, открыл дверь и выбрался наружу с широкой, почти мальчишеской улыбкой, но взгляд его всё ещё оставался прикованным к мобильному.
Тёмные брюки, светлая рубашка с закатанными рукавами, тёмные очки, которые он тут же снял, щурясь от солнца. Волосы чуть растрёпаны — ветер с кондиционера.
— Ну где тут моя именинница? — воскликнул он, не глядя по сторонам.
Татьяна стояла за матерью, спрятавшись за её плечом, словно за щитом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Павел сделал пару быстрых кликов, бросил телефон на пассажирское сиденье и наконец поднял глаза.
— Хорош прятаться, иди сюда, — усмехнулся он, и в голосе его послышалась та тёплая, чуть насмешливая нотка, которую она знала с детства.
София отошла в сторону, освобождая проход, и Татьяне больше некуда было деваться.
Павел замер, разглядывая её. На секунду его улыбка стала шире, а в карих глазах мелькнуло что-то новое, неуловимое. Он прищурился, будто не узнавая.
— Ого, девушка! — протянул он игриво. — А вас как зовут? И где та Танюха?
Все засмеялись. София звонко, с облегчением, как смеется мама, наблюдая за шалостью своего ребенка. Татьяна тоже улыбнулась, но улыбка вышла чуть дрожащей, не до конца спрятавшей волнение.
Он вышел из-за открытой двери и шагнул к ней. Ближе, ещё ближе. Теперь она чувствовала его запах, терпкий, древесный, от которого у неё всегда перехватывало дыхание. Он остановился напротив, окинул её быстрым, но внимательным взглядом, и тихо, почти серьёзно, сказал:
— Ты прекрасно выглядишь. Дай я тебя хоть обниму.
И не дожидаясь ответа, обхватил её руками и прижал к себе. Крепко, как в старые добрые времена, когда он был просто Пашей, а она просто маленькой Танюхой. Но сейчас от этого объятия по всему телу пробежал разряд. Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах, и поняла, что её пальцы сами собой вцепились в ткань его рубашки.
В этой секунде уместилось всё: её детство, когда он сажал её на плечи; её подростковый возраст, когда он терпеливо объяснял задачи по математике; её юность, когда она вдруг поняла, что смотрит на него иначе. Он не знал. Или делал вид. Сейчас он просто радовался её дню рождения.
Объятия длились секунды три, не больше. Но Татьяна запомнила каждую: тяжесть его ладони на спине, тепло его тела через тонкую рубашку, то, как его подбородок коснулся её макушки.
Всего три секунды, но она почувствовала, как внутри всё дрожит, а перед глазами плывёт, будто реальность на мгновение потеряла фокус. Она даже не поняла, дышит ли ещё. Мир качнулся, и она слегка зажмурилась, чтобы не упасть.
К ней у него всегда были самые нежные и доверительные чувства — почти магические, не подвластные времени. Сколько себя помнила, с ним ей было тепло и спокойно, даже когда сердились родители или шумела жизнь. Он знал её с пелёнок: играл в рыцарей и принцесс, водил утром в школу, когда не мог папа, всегда присматривал, когда София с Сергеем просили. И теперь эти отношения только крепли: она доверяла ему почти всё, тайное и главное, что не рассказать подругам. Для неё он был не просто друг семьи, а кем-то гораздо большим, тем единственным, за которого можно отдать “все”.
— Поздравляю тебя, официально взрослая, — сказал он с улыбкой, отпуская её из объятий, и в его голосе звучала гордость, радость и маленькая, чуть печальная удивлённость: кто бы мог подумать, что Татьяна вырастет в такую эффектную молодую женщину. Он не мог отвести взгляда, будто видел её впервые.
Она улыбнулась в ответ. Постаралась, чтобы улыбка была спокойной, как у взрослой женщины, которая держит лицо.
— Спасибо, Паш.
Потом он перевёл взгляд на тележку, набитую пакетами, и хитро прищурился:
— Давай я сам, поставлю на заднее сиденье.
—Давай, — отозвалась София, и, не дожидаясь ответа, добавила: "Я тогда тележку на место откачу."— и уже направилась к главному входу, туда, где в ровной, упорядоченной веренице стояли все тележки.
Павел ловко, с каким-то привычным мужским изяществом, подхватил сумки и уложил их в салон. Дверца захлопнулась с мягким, солидным звуком. Он обернулся к Татьяне, и в глазах его мелькнула та самая тёплая искра, которую она так любила.
— Иди сюда, — позвал он её, и направился к багажнику.
Она послушно пошла за ним. Молча. Сердце колотилось где-то в горле. Было в этом что-то детское, тот трепет, который живёт между взрослыми людьми, когда они помнят друг о друге главное. Она шла за ним, стараясь унять дрожь в пальцах.
— Я сегодня встречался с поставщиками, у них на производстве, — начал Павел, не глядя, словно между делом, хотя на самом деле было ясно: сейчас он приготовил для неё нечто особенное. — Хочу расширить линию десертов… и когда увидел это, сразу подумал о тебе и не мог не купить. Так что это маленький подарочек для тебя, а основной будет вечером.
Павел открыл багажник.
Внутри было чисто и прибрано, ни пылинки, каждая вещь на своём месте. Идеальный порядок, как и во всём, что он делал. Но не это приковало взгляд Татьяны. В центре, на чёрном ворсистом коврике, стояла огромная розовая коробка, перевязанная золотистой ленточкой. Сквозь пластик она увидела печенья. Маленькие, аккуратные, в форме сердец. И на каждом, крупно, тёмным шоколадным цветом, выведено: «ЛЮБЛЮ». Они лежали ровными рядами — три ряда, плотно друг к другу. Их казалось очень много. Очень.
— Двадцать одно сердце, — с улыбкой сообщил Павел, и в его голосе прозвучала чуть заметная робость. — В честь твоего двадцатиоднолетия.— И, будто боясь собственного волнения, чуть тише добавил: "Все мои… для тебя".
Татьяна застыла. Она не могла выдохнуть. Слова застряли где-то в горле, и она только открыла рот, но звука не было. Она моргнула, проверяя, не исчезнет ли это чудо, как утренний сон. В этот миг он стоял в ожидании, не смел не то что дышать, даже моргать. Он улыбался, но в улыбке его была едва уловимая просьба: хоть слово, хоть жест, что-нибудь в ответ.
Тогда она просто шагнула вперёд, как будто тело решило за неё, обняла его очень мягко, но сильно, будто все невидимые нити притягивали её к нему. Она обхватила его спину обеими руками, вцепившись в ткань, будто хотела пройти сквозь неё, дотронуться до живой, горячей кожи . Прижалась всем телом, положила голову на плечо, отвернулась, зажмурилась. Хотелось задержать этот миг, сохранить его в ладонях, спрятать глубоко-глубоко. Каждую секунду. Каждое биение его сердца — или своего? Она уже не разбирала.
Её сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу, упасть к его ногам и там, на асфальте, признаться в том, что язык не смел выговорить. Слёзы подступили к горлу, она чувствовала, как они жгут глаза, но сдержалась, позволив себе лишь одну, тонкую дорожку, которая скатилась по щеке. От счастья. От горя. Оттого, что он рядом, но не её. Оттого, что сейчас она сжимает его, а он… он просто позволяет.
Мысль билась в висках одна, острая, как заноза: “Боже, как же я люблю тебя. Пойми это. Пожалуйста”. Но вслух — ни звука. Только молчание. И руки, которые сжимают всё сильнее.
Миллион раз они уже обнимались до этого дня — но так, пожалуй, никогда.
Павел обнял её в ответ. Как всегда нежно, по-доброму. Одна рука легла на талию, другая на затылок. Он поцеловал её в макушку, почти по-отечески, и тихо сказал, стараясь разрядить тяжесть, повисшую в воздухе:
— Я рад, что тебе понравилось… Что же будет вечером, когда ты увидишь, что я ещё для тебя приготовил?
В этот момент возвращалась София, она уже сдала тележку и теперь медленно приближалась, ступая по раскалённому асфальту. Увидела их: Татьяна, вцепившаяся в Павла как утопающий в соломинку, Павел, обнимающий её чуть растерянно. Материнское сердце ёкнуло. Она замедлила шаг. Не те объятия, не простые, не привычные. В них было что-то почти мистическое, острое. София стояла молча. “Этого не может быть…” - она смотрела на дочь, как будто хотела влезть в “ее кожу”. В груди защипало от старой, почти забытой боли: “Я должна сдержать слово!” — пронеслось в голове. ”Господи, Паша…” - она перевела взгляд на него, и на мгновение ей привиделось… Она моргнула, и видение исчезло, оставив после себя только глухую, щемящую пустоту. И она продолжала стоять, словно знала неведомое, что ещё не открылось ни Паше, ни Татьяне…
Когда Татьяна наконец оторвалась от Павла, дыхание у нее всё ещё сбивалось, на лице её играла дрожащая улыбка, она подняла голову, посмотрела в глаза и тихо, очень мягко, как будто боялась спугнуть что-то важное, сказала:
— Спасибо.
Всего одно слово. Но в нём было так много, что он, возможно, даже не услышал и десятой доли. Спасибо не за печенье, хотя печенье было прекрасным, невероятным, невозможным. Спасибо за то, что он подумал о ней. Что она есть в его голове. Что он выбрал эти сердца, эти слова, этот жест. Для неё. Для неё одной.
Павел смотрел на неё своими глубокими, добрыми карими глазами. Заметил слезинку на щеке — блестящую дорожку. И нежно, кончиками пальцев, смахнул её.
— Да ладно, что ты, — сказал он тихо, с лёгкой укоризной. И улыбнулся той тёплой, чуть грустной улыбкой, от которой у Татьяны сжималось сердце.
В эту минуту она увидела мать. София медленно приближалась к ним, лицо спокойное, но в глазах странный, изучающий блеск. Татьяна быстро отошла от Павла, поправила волосы жестом, который должен был выглядеть естественно, и кивнула в сторону багажника:
— Мам, смотри!
София заглянула в открытый багажник, увидела розовую коробку, приподняла бровь:
—Ого, - выдохнула она, - как мы её поднимем?
Павел улыбнулся, хлопнул дверцей багажника:
— Не волнуйся, я помогу.
— Тогда и торт не надо было печь! — обронила София, в голосе её прозвучало то ли сожаление, то ли смех.
Татьяна тут же перебила её горячо, почти обиженно:
— Нет! Это всё моё!
Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Почти собственнически. Она заметила, как Павел даже слегка вздрогнул, и тут же добавила, смягчаясь:
— Ну что, поехали? Я сзади сяду.
Павел и София переглянулись. Всегда, когда они куда-то ехали на Пашиной машине, Татьяна сидела на переднем сиденье. Рядом с ним. Слушала его музыку, иногда крутила радио, болтала о всякой ерунде. А теперь — сзади? София ничего не сказала, только ещё раз взглянула на дочь внимательнее.
—Ну ладно, - сказал Павел, пожимая плечами, - сзади так сзади, поехали.
Все устроились в салоне. Татьяна расположилась за пассажирским сиденьем, слегка поёжилась от волнения, откинула голову на подголовник, изредка бросая украдкой взгляды на Павла. Чувства всё ещё не отпускали. Пульсировали где-то в груди, в висках, в кончиках пальцев.
В памяти, как в старом фильме, всплывали картинки детства: весёлые семейные игры, когда Саша и Павел приходили к ним в гости, София с Сергеем по очереди обнимали Павла и шутливо приговаривали: «Мой Паша!” А Татьяна, тогда ещё маленькая, серьёзная, отодвигала всех, влезала в центр, обхватывала его ноги (выше не доставала) и заявляла громко, на весь дом:
— Нет. Мой Паша!
Сейчас, глядя на него в зеркало заднего вида (он на секунду встретился с ней взглядом и сразу же отвёл глаза), она подумала: ничто не изменилось.
Мой Паша. Мой Паша. Мой.
Она даже не заметила, как они подъехали к дому и машина мягко затормозила.
— Всё, приехали! Выходим, — бодро объявила София.
Павел заглушил двигатель, вышел из машины, открыл заднюю дверцу. Взял все сумки с продуктами - три тяжёлых пакета в одну руку, направился к багажнику, Татьяна уже ждала его там, открыл, повернулся к Татьяне:
— Ну что, дотащишь?
Татьяна вскинула подбородок с вызовом:
— А то! Конечно!
Она решительно взяла коробку, руки легко обхватили боковин. Сама по себе она была не тяжёлой, просто огромной до смеха. София пошла вперёд, открывая подъездную дверь, и стала подниматься первой, чтобы открыть квартиру. Павел пропустил Татьяну с коробкой вперёд, хитро усмехнувшись:
— Смотри не упади! Но если что — поймаю.
Татьяна парировала, не оборачиваясь:
— Сумочки свои крепче держи, силач!
Они всегда так могли подкалывать друг друга. Легко, безобидно, щекоча нервы. Это было их общим языком, их способом говорить так, как понимали только они. Будто между ними была невидимая нить шутки, дружбы и чего-то большего.
Вместе, всей этой маленькой семьёй, они взобрались на пятый этаж (как всегда, кряхтели, шутили про «зачем так высоко жить»). София открыла дверь, все вошли, отряхивая обувь, стряхивая с плеч уличную пыль.
Татьяна скинула босоножки и босиком, по-детски легко, пронеслась по коридору в свою комнату, отнести сокровище, которое сегодня стало главным символом её надежд. София тем временем забирала у Павла сумки:
— Пройдёшь? — бросила она через плечо.
— Нет, мне ещё в ресторан надо, поеду, до вечера! — ответил Павел, уже направляясь к выходу.
— До вечера, именинница! — крикнул он громко с порога.
— Ага, давай! — донеслось из комнаты.
Татьяна даже не выглянула. Она стояла у стола, глядя на двадцать одно сердце, и не могла отвести взгляд. Пальцы её гладили край коробки, она вся была там, в этих сердцах, в этих буквах.
Двадцать одно сердце смотрели на неё из-за прозрачного пластика.
«ЛЮБЛЮ».
Она медленно провела пальцем по крышке, останавливаясь на букве "Л" в самом центре, и улыбнулась — впервые сегодня по-настоящему, не вымученно, а светло и даже чуть дерзко. "Сегодня… Сегодня вечером…", — шепнула она в тишину.
София проводила Павла до двери:
— К девяти, не забудь.
— Конечно, не забуду, — раздался его голос с лестницы, и шаги затихли.
Татьяна осталась одна. С коробкой, с сердцами, с тёплым ощущением его рук на своих плечах и с мыслью, которая теперь звучала громче всех:
"Мой Паша".
Продолжение следует...