Он вышел на балкон особняка на Николаевской и сказал: «Всё тлен»
Стоял май 1909 года. Господин в сюртуке бутылочного цвета вышел на балкон особняка на Николаевской (ныне Фрунзе, 41), взглянул на пыльную улицу и негромко сказал даме, что сидела в кресле-качалке: «Всё тлен, душа моя. И город этот — тлен, и мы с вами». Дама кивнула. Она читала Бодлера и знала, что возражать неприлично. В сумерках гостиной мерцал хрустальный графин с чем-то, что пахло анисом и горьким миндалём.
Мы привыкли думать, что декаданс — это парижская болезнь. Что бледные юноши с бокалами абсента томились только в Петербурге и Москве, в салонах Зинаиды Гиппиус или в «Башне» Вячеслава Иванова. Но у нас, в Таганроге, тоже был свой Серебряный век. И он был пропитан той самой хрустальной тоской, тем самым утончённым умиранием, которые мы привыкли ассоциировать со столицами. Просто об этом почти никто не знает. И сегодня я расскажу, как декаденты полюбили наш пыльный, пропитанный морем и рыбой Таганрог — и что они здесь оставили. А оставили они, поверьте, больше, чем можно подумать.
Не только Чехов: кто вообще такие таганрогские декаденты
Когда мы говорим «Таганрог рубежа веков», в голове сразу возникает Чехов — строгий, насмешливый, ненавидевший пошлость и фальшь. Но параллельно с ним, а точнее, сразу после его отъезда в Ялту и затем в Баденвейлер, в городе начала складываться совершенно иная культурная среда. Та, которую сам Чехов, скорее всего, высмеял бы (и, кстати, высмеял — вспомните Треплева в «Чайке» или Рябовского в «Попрыгунье»).
Кто они? Молодые люди из купеческих и дворянских семей, получившие образование в столицах, но по разным причинам вернувшиеся в родной город. Кого-то выгнали из университета за вольнодумство, кто-то вступил в права наследства, кто-то просто не смог найти себя в большом мире и вернулся под крыло родителей. Они читали французских символистов в подлинниках, бредили Метерлинком и Оскаром Уайльдом, музицировали в сумерках (обязательно при свечах), курили опиумные папиросы и утверждали, что реальность пошла, а единственная истина — в искусстве. Некоторые даже писали стихи и публиковали их в местных газетах «Азовский вестник» и «Таганрогский листок» — представьте, открываете номер про цены на пшеницу, а там сонет о бренности бытия.
Имен сохранилось немного. И это отдельная боль краеведа. Местный исследователь Сергей Даштамиров в альманахе «Вехи Таганрога» упоминает некоего Петра Северцева — молодого человека 24–25 лет, который держал в доме на Греческой «салон для избранных», где читали стихи и спорили о Ницше. Я пытался найти его следы в архивах — увы, кроме одной заметки в полицейском сводном журнале за 1911 год («в квартире Северцева собираются подозрительные лица декадентского толка»), ничего. Ни фотографии, ни точного адреса, ни даже отчества. Но сам факт заставляет сердце биться быстрее. У нас был свой салон! Как у парижан! Как у Мережковских! Пусть и на двадцать человек в прокуренной гостиной с видом на пыльный Стамбульский переулок.
Кроме Северцева, Даштамиров называет ещё два имени: Леонид Звенигородский — поэт-дилетант, чьи стихи печатали в «Азовском вестнике» в 1907–1909 годах, и некто «мадам В.» — владелица модной шляпной мастерской на Петровской, которая, по слухам, была музой и покровительницей местных декадентов. Звенигородского я вычислил: в библиотеке имени Чехова хранится подшивка со стихами. Два сонета — «Осенняя роза» и «Пляска смерти». Честно говоря, стихи слабые, подражательные. Но важен сам факт: в Таганроге в 1908 году писали сонеты о смерти! А «мадам В.» — это, вероятно, Вера Варваци, вдова греческого коммерсанта. Её шляпная мастерская на Петровской, 112 (ныне — кафе и сувенирный) была чем-то вроде нейтральной территории, где встречались и декаденты, и обычные модницы.
Особняк на Фрунзе, 41: дом с увядающими лилиями
Главная архитектурная декорация таганрогского декаданса — особняк на улице Фрунзе, 41. Вы проходите мимо него каждый день, спешите на работу или в парк, и, возможно, не поднимаете головы. А зря. Присмотритесь к лепнине: капители колонн украшены не классическими акантами, не лавровыми венками, а стилизованными лилиями, которые словно увядают прямо в камне. Лепестки поникли, стебли изогнуты под неестественным углом. Это не случайность и не брак лепщика. Это — декларация.
Особняк построил в 1902 году архитектор Анатолий Гинзбург — человек удивительной судьбы. Он учился в Париже, стажировался у Эктора Гимара (того самого, что создал входы в парижское метро в стиле ар-нуво) и привёз в Таганрог моду на изогнутые линии, на растительные орнаменты, на ту самую «усталую красоту», которая была визитной карточкой fin de siècle. Гинзбург построил в Таганроге пять зданий, но особняк на Николаевской — его шедевр. Именно здесь, по легенде, проходили те самые «сумеречные вечера»: гости пили шампанское, смешанное с настойкой опия (рецепт из салонов Гюисманса, автора нашумевшего романа «Наоборот»!), и слушали игру на фортепиано.
Я разговаривал лет пять назад со старожилом, который жил в этом доме в 1970-х. Он рассказывал, что в подвале находили странные вещи: пустые аптекарские пузырьки с надписью «Tinctura Opii», обрывки нот с пометкой «Clair de Lune» (Дебюсси, конечно — культовая вещь для декадентов), фарфоровую курильницу в виде черепа. Куда всё это делось — неизвестно. Вероятно, выбросили при очередном ремонте. Но сама атмосфера дома сохранилась. Войдите во двор, поднимите голову: кованая решётка балкона изображает не виноградные гроздья (как везде в Таганроге), а паутину с запутавшейся бабочкой. Паутина! В городе, где веками ковали якоря и виноград! Это же манифест декаданса в металле. И он до сих пор там.
Поэтесса, которая свела с ума Таганрог
В июне 1908 года в Таганрог приехала поэтесса. Её имя сейчас помнят только специалисты по Серебряному веку, но тогда, в те самые жаркие дни, она произвела фурор. Звали её Татьяна Щепкина-Куперник — правнучка великого актёра Щепкина, переводчица Метерлинка, Ростана, Шекспира и, как она сама себя называла, «вечная декадентка». В наш город она прибыла по приглашению местного литературного кружка, который возглавлял, возможно, тот самый Пётр Северцев.
Щепкина-Куперник остановилась в гостинице «Бристоль» на Петровской, 74. Это здание до сих пор стоит — сейчас там магазины, но фасад и лестница с витыми перилами практически не изменились. В тот же вечер в зале Общественного собрания (ныне здание театра имени Чехова, реконструированное, но стоящее на том же фундаменте) она читала стихи. Сохранился подробный отчёт в «Азовском вестнике» от 12 июня 1908 года. Я нашёл этот номер на микрофильме в библиотеке имени Чехова прошлой осенью. И, честно говоря, просидел над ним до закрытия читального зала.
Газета пишет: «Приезжая поэтесса пленила публику странными, но гармоничными стихами о смерти и любви. Некоторые слушатели были растроганы до слёз, другие же, напротив, негодовали и покидали зал с шумом». Корреспондент уточняет: негодовали «отцы города» — купцы и чиновники, которые пришли, видимо, в ожидании чего-то привычного и благостного. А молодёжь была в восторге. Девушки подносили поэтессе букеты белых лилий, юноши декламировали наизусть её переводы из Ростана.
Там же, в газете, напечатано одно из стихотворений, прочитанных в тот вечер. Строфа: «Я люблю только тленье и тьму, / Умирающих лилий красу…» Типичный декаданс, даже, я бы сказал, декаданс в квадрате. Но представьте себе: это звучало в нашем городе, в зале, куда вы и сегодня можете зайти на спектакль. Те же стены, та же акустика. В антракте, если прислушаться, возможно, до сих пор эхом отдаётся: «Умирающих лилий красу…» И если вы думаете, что после отъезда поэтессы всё утихло, — нет. Местные газеты ещё месяц публиковали подражания и пародии. Один фельетонист даже написал сатиру «Таганрогские декаденты», где вывел под псевдонимами Северцева и его товарищей. Увы, эта публикация утеряна.
Масоны, тайные общества и «порок в Стамбульском переулке»
Декаданс и эзотерика всегда шли рука об руку. Бодлер писал о сатанизме, Гюисманс — о чёрных мессах, Блаватская создала теософию. И в Таганроге был свой мистический кружок. Я говорю о так называемом «Обществе Белой Лилии», которое, если верить дневникам купца Петра Хрисанфовича (хранятся в частной коллекции, я видел заверенную копию в архиве музея), собиралось в доме на углу Греческой и Комсомольского — бывший Стамбульский переулок. Там обсуждали «Тайную доктрину» Блаватской, пытались вызвать духов с помощью блюдца и азбуки, и якобы даже проводили спиритические сеансы с медиумом.
Полицейские протоколы упоминают этот адрес в связи с «непотребными сборищами и глумлением над религиозными обрядами». В 1910 году кружок разогнали, а его предполагаемого главу — некоего инженера-грека по фамилии Панагиотиди — выслали из города на три года. Обыск, согласно протоколу, изъял «книги сомнительного содержания на французском языке, чертёжные принадлежности, употребляемые для составления магических фигур, а также стеклянный шар для вызывания духов». Стеклянный шар! В Таганроге! В 1910 году!
Но легенда осталась и пережила и революцию, и войны. Местные старожилы до сих пор рассказывают, что в доме на Греческой, 54 живёт привидение «чёрной дамы», которая плачет по ночам. Я отношусь к этому с осторожным любопытством: за двадцать лет прогулок по Старому городу я так и не встретил ни одного призрака. Но атмосфера у дома действительно тяжёлая, мрачная. Может, это просто сырость и возраст. А может, и нет. Знаете, как говорят в народе: «Не узнаешь, пока не спросишь. А спросишь — не поверят».
Куртуазный спиритизм и гимназистки Мариинской гимназии
Отдельная, почти детективная страница таганрогского декаданса — увлечение спиритизмом среди гимназисток. В женской гимназии Мариинской (ныне школа на ул. Октябрьской, 14) в 1906–1910 годах, по воспоминаниям нескольких выпускниц, было невероятно модно вызывать духов.
Представьте себе: дортуары, ночь, свечи, десяток девочек в ночных рубашках, с распущенными волосами. Они чертят мелом круг на полу, ставят блюдце с нарисованной стрелкой и вызывают дух поэта Семёна Надсона — рано умершего, чахоточного, сентиментального, идеально подходящего на роль декадентского мученика. И дух «отвечает» ударом по столу или движением блюдца по буквам.
Я читал эти воспоминания в сборнике «Старый Таганрог: воспоминания, письма, документы», изданном крошечным тиражом в 1995 году. Одна из выпускниц, подписавшаяся инициалами «Л.Д.», рассказывает, как дух Надсона «ответил» им и велел «не выходить замуж за нелюбимых и посвятить жизнь искусству». Три гимназистки после этого дали обет безбрачия и заявили родителям, что будут сёстрами милосердия или актрисами. Родители были в ужасе. Скандал замяли, но слухи поползли по городу.
Через месяц после того сеанса одна из девочек сбежала из дома с заезжим актёром. Вернулась через год — больная, разочарованная, но, как пишет «Л.Д.», «с горящими глазами и томиком Верлена в сундучке». Её имя в мемуарах не названо, но я почти уверен, что это была дочь одного из таганрогских греческих семейств. В метрических книгах Успенского собора за 1909 год есть запись о «возвращении в лоно семьи» некоей Елены П., убежавшей с «лицедеем». Может быть, это она. Может, и нет. Но согласитесь — история тянет на сюжет романа.
И ещё одна деталь: в той же гимназии преподавала словесность некая Елизавета Андреевна Шмидт — племянница знаменитого лейтенанта Шмидта. По воспоминаниям, она сама была не чужда декадентских настроений, читала ученицам Бальмонта и Брюсова (что по тем временам было почти вызовом) и, возможно, покрывала тайные сеансы. Уволили её или нет — неизвестно. Следы теряются в 1917 году.
Чеховское противоядие: как Антон Павлович боролся с декадансом смехом
Теперь давайте на минуту остановимся и посмотрим на всю эту историю глазами главного таганрожца. Чехов умер в 1904 году, до пика местного декаданса, но дух его витал над городом незримо — и декаденты это чувствовали.
Они относились к Чехову сложно. С одной стороны — земляк, знаменитость, гордость Таганрога. С другой — идеологический враг. Чехов ненавидел позу, ненавидел фальшь, ненавидел всё, что не было подлинным. Вся эта декадентская «хрустальная тоска» была ему глубоко смешна. Вспомните Треплева в «Чайке»: «Нужны новые формы! Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно». Это же злая пародия на декадента, который принимает собственную беспомощность за глубину. Или Рябовский в «Попрыгунье»: художник, который постоянно твердит о своей «непонятной тоске по нездешнему», а сам просто бездарен и распущен.
В Таганроге это противостояние ощущалось особенно остро. На Николаевской, 41 читают Бодлера и вызывают духов, а через три квартала стоит дом на Чеховской, 69 — тот самый флигель, где Антон Павлович в одиночестве, в холоде и бедности писал свои первые рассказы, полные иронии и любви к живой жизни. Дом-то не просто стоит — он дышит этим контрастом. И местные декаденты, я уверен, чувствовали этот немой укор.
Сохранилась одна эпиграмма, которую приписывают Звенигородскому (тому самому поэту-дилетанту). Звучит она так: «Чехов смеялся над нами из Ялты, / Словно надломленные базальты, / Пали мы духом, ушли в декаданс, / Чехов смеётся — и ныне, и завтра». Плохие стихи, но настроение передают точно. Декаденты знали, что их кумир — не Чехов, а, скорее, его антипод. И всё же продолжали играть в свою игру.
Что осталось от декаданса сегодня: семь мест, которые можно увидеть
Декаданс — эпоха эфемерная. От него мало что остаётся в материальном мире. Но мы с вами можем пройтись по таганрогским адресам и найти следы — иногда прямые, иногда призрачные. Вот список, который я составил после долгих прогулок, сверяясь с архивными картами.
- Особняк на Фрунзе, 41. Лепные лилии и решётка-паутина. Посмотрите также на балконную дверь — сохранилось стекло с фацетом, которое даёт радужный блик в определённые часы. Декаденты называли его «последней радугой». Рядом — старый платан, посаженный, вероятно, при постройке. Он помнит.
- Дом на Греческой, 54. Обшарпанная дверь с бронзовой ручкой в виде головы сатира. Ручку, увы, украли в 1990-х, но отпечаток остался — можно разглядеть контур. Во дворе — старая лестница с кованым ограждением. Место бывшего «Общества Белой Лилии».
- Гостиница «Бристоль», Петровская, 74. Там останавливалась Щепкина-Куперник. Ныне — магазины на первом этаже, но лестница с витыми перилами ведёт на второй этаж, где когда-то были номера. Если встанете на площадке между первым и вторым этажом — вы там, где она ступала.
- Старое кладбище, участок у церкви Всех Святых. Могилы с разбитыми урнами и чугунными розами — типичный декадентский некрополь. Найдите плиту с надписью «Прохожий, помолись». Рядом — могила неизвестной актрисы, умершей в 1909 году. Легенда гласит, что её похоронили в белом платье с живой лилией в руках. Могила безымянная, но всегда ухоженная — кто-то приходит.
- Здание бывшей Мариинской гимназии, ул. Октябрьская, 14. Дортуары, где вызывали духов, — на третьем этаже. Внутрь сейчас не попасть без специального разрешения (там учебное заведение), но снаружи можно представить, как в окнах третьего этажа дрожал свет свечи. Приходите в сумерках — эффект сильнее.
- Каменная лестница. Спуск к морю от улицы Греческой. Место действия финала нашей истории. На середине лестницы остановитесь и мысленно попрощайтесь с тем, кто искал мир без пошлости. Ветер с моря шепчет о вечном.
- Петровская, 112. Место шляпной мастерской «мадам В.». Сейчас — кафе «Старый город» (или как оно будет называться в 2026-м, адрес тот же). Старый кирпичный фасад, арка во двор. Именно здесь декаденты встречались на нейтральной территории, пили кофе и обсуждали последний номер «Весов».
Только для тех, кто дочитал до этого места: самоубийство на рассвете
Обещанный поворот. В 1911 году в Таганроге случилось событие, которое всколыхнуло город и на несколько дней стало главной темой пересудов. Молодой человек 24 лет, сын зажиточного купца, выстрелил себе в сердце на рассвете на верхней площадке Каменной лестницы. При нём нашли томик Бодлера в переводе Эллиса и короткую записку: «Я ухожу в мир, где нет пошлости».
Газеты писали об этом глухо, без имён — суицид считался позором для семьи, и влиятельный отец, видимо, приложил все усилия, чтобы замять историю. Но по косвенным данным — возраст, социальное положение, связь с «декадентским кружком» — я почти уверен, что речь шла о том самом Петре Северцеве, который держал салон и приглашал поэтессу.
Конечно, полной уверенности нет. В те годы самоубийства среди молодёжи были не редкостью — мода на «уход» как последний жест свободы захлестнула всю Европу. Но совпадений слишком много. И когда я спускаюсь по Каменной лестнице на рассвете (а я люблю там бывать в ранний час, когда город спит и только чайки кричат), я иногда думаю: «Здесь ли это случилось? Или это просто красивая легенда, которую сочинили местные кумушки, чтобы придать Таганрогу трагического флёра?»
Ответа нет. В полицейских архивах дело отсутствует — возможно, изъято по просьбе семьи. В метрических книгах — запись о смерти «от несчастного случая на охоте». Но какая охота в центре города, на лестнице? Ложь, шитая белыми нитками. И, возможно, это к лучшему, что ответа нет. Декаданс не должен быть разгаданным до конца — он должен быть тайной, манящей и ускользающей.
Почему мы забыли своих декадентов: авторская позиция
Таганрог — город суровый, торговый, пропитанный духом практицизма. Рыба, хлеб, спекуляции, порт, сплетни на базаре. Здесь всегда недолюбливали «блажь». Декаденты со своими лилиями, опиумом и тоской были здесь чужими, как марсиане. Над ними посмеивались, их сторонились, а после революции и вовсе постарались забыть — потому что новая власть не жаловала «упаднические настроения».
И, наверное, поэтому память о них стёрлась быстро и почти бесследно. Но я считаю, что зря. Потому что эти бледные юноши и дамы сделали для нашего города то, чего не сделали купцы и промышленники. Они привнесли в Таганрог измерение мечты, фантазии, трагической красоты. Они попытались превратить провинциальный порт в маленький Париж или, по крайней мере, в маленький Брюгге. Пусть у них не получилось. Но попытка заслуживает восхищения.
И ещё. Когда в 2026 году мы с вами обсуждаем «новую искренность», возрождение интереса к мистике и эзотерике, моду на тёмную эстетику в кино и музыке, не кажется ли вам, что эпоха декаданса возвращается? Только теперь вместо опиума — социальные сети, а вместо Бодлера — аудиокниги. Но тоска та же, и поиск смысла тот же. И, возможно, таганрогские декаденты начала XX века поняли бы нас, нынешних, лучше, чем мы думаем. А мы, в свою очередь, можем понять их.
Маршрут одного дня: «Декаданс-тур по Таганрогу»
Если вам захотелось прикоснуться к этой истории не только через текст, но и ногами, вот готовый маршрут. Возьмите с собой плеер с музыкой Дебюсси или, скажем, Рахманинова (Второй концерт, вторая часть — идеально). Или вообще без музыки: город сам сыграет свою мелодию. Отправляйтесь лучше в сумерках или на рассвете — декаданс не любит полуденного света.
- Фрунзе, 41. Лепные лилии. Встаньте напротив балкона и прочитайте про себя любое стихотворение Бодлера (хотя бы «Падаль» — самое декадентское). Почувствуйте себя тем господином в сюртуке бутылочного цвета.
- Петровская, 74. Бывший «Бристоль». Выпейте кофе в кафе напротив и представьте, как из дверей выходит Щепкина-Куперник в огромной шляпе с вуалью, садится в пролётку и едет в сторону Общественного собрания.
- Греческая, 54. Найдите дверь с отпечатком сатира. Приложите ладонь. Закройте глаза и попробуйте услышать эхо того самого спиритического сеанса. Если не услышите — не страшно. Главное — попробовать.
- Октябрьская, 14. Бывшая гимназия. Пройдите мимо, задержите взгляд на окнах третьего этажа. Представьте, как там, в дортуаре, дрожит свеча и девочки шепчут: «Дух Надсона, приди…»
- Петровская, 112. Бывшая шляпная мастерская. Зайдите во двор, найдите старую арку. Здесь встречались те, кто считал реальность недостаточно прекрасной.
- Каменная лестница. Спуститесь к морю. На середине лестницы остановитесь. Вдохните солёный воздух и мысленно попрощайтесь с тем молодым человеком, который искал мир без пошлости. И скажите ему, что Таганрог помнит. Пусть и смутно.
- Старое кладбище. Найдите могилу с разбитой урной. Положите на неё камешек или цветок — как знак, что декаданс не забыт.
В конце маршрута выйдите на Пушкинскую набережную. Туман, фонари, крик чаек. Идеальная декорация. Возможно, вам станет немного грустно. Но это — хорошая грусть. Та самая, которую так ценили герои нашей сегодняшней истории. И которая, честно говоря, иногда нужна каждому из нас — чтобы почувствовать вкус жизни через её хрупкость.
Мы привыкли думать, что Таганрог — это только Чехов, порт и пыль. Но наш город гораздо богаче. У него есть хрустальная тоска, могилы с лилиями, стихи о смерти, прочитанные в зале театра, и призрак юноши на Каменной лестнице. И знать об этом — значит любить Таганрог ещё сильнее. Любить не только его силу, но и его слабость, его мечту о несбывшемся.
Если вам понравилась эта история — подписывайтесь на «Голос Таганрога». В следующей статье я расскажу о том, как в Таганроге появился первый в России джаз-банд (да-да, и такое было в 1920-х!). Или, может быть, о том, что нашли в замурованном подвале на Чеховской, 69 в 1972 году и почему это скрыли. Таких историй у меня — на год вперёд. Не теряйтесь.
А если кто-то из вас знает больше о таганрогских декадентах — пишите в комментарии. Может, у вас в семейном архиве лежит томик Бодлера с экслибрисом Петра Северцева. Или пожелтевшая фотография, на обороте которой написано «Нашему кружку от Т.Щ.-К.» И тогда эта история получит продолжение, о котором мы даже не мечтали. Потому что краеведение — это не только книги. Это мы с вами.