– Значит так, Матвеич. Завтра к девяти на Казанский. Поезд сто четвёртый, седьмой вагон.
Тимофей отодвинул телефон от уха, посмотрел на экран. Там светилось имя сестры – Эмма. Ни «привет», ни «как дела». Сразу – распоряжение.
– Подожди, кого встретить-то?
– Регину, племянницу Марата. У неё в Москве дела на пару дней. Ну не в гостиницу же ей, правда? Ты один в двух комнатах, не убудет.
Барон, дремавший в кресле у выключенного телевизора, поднял голову и навострил здоровое ухо. Второе, надломленное, так и осталось висеть – с тех пор, как Тимофей подобрал его на стройке два года назад, ухо ни разу не встало.
– Эмма, я эту Регину в глаза не видел.
– И что? Она родня. Не чужой же человек.
Тимофей хотел сказать, что именно чужой. Что племянница мужа сестры – это примерно как сосед соседа. Но в трубке уже пошли гудки.
Он опустил телефон на диван. Барон смотрел на него с кресла – одним глазом, по-своему, вопросительно. Рыжая морда, белое пятно на груди, будто салфетку за воротник заткнул перед ужином.
– Ну что ты на меня смотришь, – сказал Тимофей. – Сам знаю.
Знал он вот что: за одиннадцать месяцев через его двушку прошли девять человек. Девять чужих людей, которых он ни разу в жизни не видел до того, как открывал им дверь.
***
А началось всё с ремонта. Вернее, с того момента, когда ремонт закончился.
Два года назад Тимофей остался без всего. Жена ушла, дом в посёлке продали, деньги разделили. Его половина – два миллиона с копейками. Для Подмосковья это даже не смешно – это трагично.
Эмма тогда, надо отдать ей должное, не бросила. Пустила к себе, выделила раскладушку в зале. Три месяца Тимофей жил у сестры, и три месяца каждый день слышал одно и то же:
– Матвеич, ну ты же мужик. Надо как-то устраиваться.
Он и устроился. Старый приятель Серёга пристроил его в строительную бригаду – загородные дома в Подмосковье. Зарплата девяносто тысяч, бытовка, горячий чай из термоса и шесть пар рабочих перчаток в месяц. Жизнь в бытовке его устраивала. Он вообще легко устраивался – всегда. В этом была и сила его, и слабость.
На одном из объектов к бригаде прибился пёс. Тощий, грязный, с перебитым ухом. Бригадир назвал его Бароном – ради шутки. Но пёс шутку принял всерьёз. Отмылся, отъелся и стал ходить по стройке с таким видом, будто проверяет качество кладки.
Тимофей привязался к нему за неделю. А Барон привязался ещё быстрее. Когда Тимофей слёг с температурой под сорок – просто простуда, промок под дождём, – пёс трое суток не отходил от его бытовки. Спал под дверью, скулил, когда внутри кашляли. Мужики носили ему еду – Барон ел, не отходя от порога.
После выздоровления Тимофей понял: бросить эту собаку он не сможет. Вообще никогда. И когда бригада снялась на новый объект, Барон поехал в «Ниве» на переднем сиденье – лапы на бардачке, уши по ветру.
Год на стройке. Девяносто тысяч в месяц минус двадцать на еду и бензин. К весне две тысячи двадцать пятого на счету лежал миллион. Плюс те два от продажи дома. Тимофей взял ипотеку, купил двушку без отделки за МКАДом и следующие шесть месяцев превращал бетонную коробку в жильё.
Стены ровнял сам. Проводку тянул сам. Плитку клал сам. К октябрю квартира была готова. Не шикарная – но чистая, тёплая, своя. С балконом, откуда видно берёзовую рощу, и с большой кухней, где по утрам пахло кофе, а по вечерам – гречкой с тушёнкой.
Первое, что Тимофей купил в новую квартиру – не стол и не телевизор. Лежанку для Барона. Мягкую, с бортиками. Поставил возле кресла в зале. Барон обнюхал её, покрутился и лёг – как будто всю жизнь на ней спал.
– Ну вот, – сказал тогда Тимофей. – Дома.
Барон вильнул хвостом и закрыл глаза.
В ноябре приехала Эмма. С мужем Маратом – крупным весёлым мужиком, который любил хлопать по плечу так, что зубы стучали.
Они ходили по квартире, трогали стены, проверяли краны. Эмма одобрительно цокала языком. Марат открыл холодильник, заглянул, закрыл. Потом открыл снова.
– Ну, Матвеич, ты даёшь, – сказал он. – Прям хоромы. Для одного-то – чего не жить!
Тимофей стоял в дверном проёме и улыбался. Впервые за два года он чувствовал, что сделал что-то по-настоящему правильное.
Гости уехали. А через месяц – в начале декабря – позвонила Эмма.
– Матвеич, тут такое дело. У Маратова приятеля сын в Москву по работе едет. На два дня буквально. Ну, сам понимаешь – гостиница сейчас от четырёх тысяч за ночь, молодой парень, денег нет. Пусть у тебя перекантуется?
И Тимофей сказал «ладно». Потому что – ну как отказать? Эмма его три месяца у себя держала, раскладушку поставила, кормила. Что скажут люди, если он для её знакомых на пару дней пожалеет?
Парень оказался неплохой. Двадцать шесть лет, тихий, вежливый. Переночевал две ночи, утром варил себе лапшу быстрого приготовления, вечером приходил поздно. На третий день уехал. Тимофей зашёл в комнату – на подоконнике пустая банка из-под энергетика, на полу крошки от чипсов, полотенце скомкано на батарее.
Ерунда, конечно. Убрал за пять минут. Но осадок остался.
– Ну ничего, – сказал Тимофей Барону. – Разовая история. Больше не будет.
Барон посмотрел на него тем самым взглядом – одним глазом, с наклоном головы. Не поверил.
И правильно сделал.
Через две недели Эмма позвонила снова. На этот раз – женщина лет сорока пяти, подруга жены Маратова двоюродного брата. Тимофей даже не пытался распутать эту цепочку родства. Подруга жены двоюродного брата мужа сестры – это кто вообще? Но Эмма сказала «надо», и Тимофей снова сказал «ладно».
Женщина задержалась на четыре дня вместо двух. Курила на балконе, хотя Тимофей просил не курить – Барон чихал от дыма. На третий день он нашёл пепел на перилах и прожжённую дырку на балконной скатерти.
Второй – мужик лет пятидесяти, дальнобойщик. Ночевал, утром уезжал, вечером возвращался. Но однажды вернулся в полночь, шумно, задев полку с обувью. Полка упала. Барон залаял. Соседи постучали по батарее.
Третий – совсем молодой, студент. Прожил пять дней. Пять дней Тимофей слышал по ночам звуки из телефона – видео, музыку, чьи-то голоса. Барон перестал спать на лежанке и перебрался к Тимофею на кровать.
Четвёртый – парочка средних лет. «Буквально на ночь, у них утром самолёт». Ночь превратилась в двое суток.
Пятый – опять мужик. Попытался починить кран, который начал подтекать после третьего гостя. После его отъезда кран тёк ещё сильнее. Тимофей вызвал сантехника – четыре тысячи пятьсот рублей.
Шестой – пожилая тётка, молчаливая и аккуратная. Единственная, после которой не пришлось ничего чинить, отмывать и выбрасывать. Правда, она зачем-то переставила все кружки на кухне и сложила Баронову лежанку в шкаф – «чтобы не мешалась».
Шесть человек за пять месяцев. Сорок семь дней с чужими людьми в его квартире. Одиннадцать тысяч на мелкий ремонт после гостей. И ни один из них ни разу не сказал «спасибо» – потому что, видимо, считали само собой разумеющимся.
Тимофей набрал номер Эммы.
– Эмма, послушай. Я не могу больше. Каждый месяц кто-то новый. Я работаю с семи утра, прихожу – чужой человек на моём диване. Барон нервничает. Кран мне в четыре с половиной тысячи обошёлся. Хватит, а?
Пауза в трубке. Потом голос сестры – холодный, ровный:
– Матвеич, ты серьёзно? Я тебя три месяца у себя держала. Кормила, стирала. Раскладушку тебе купила, между прочим, за свои. И ты мне сейчас про кран? Про четыре тысячи? Совесть есть?
– Эмма, я же не говорю, что не благодарен –
– А что ты говоришь? Что тебе для людей жалко? Что ты настолько обнаглел, что родне в помощи отказываешь?
В трубке гудки. Тимофей сидел на табуретке в коридоре, телефон в руке, а Барон стоял рядом и упирался мордой ему в колено. Тёплый нос, шершавый язык. Лизнул пальцы.
– Вот тебе и поговорил, – сказал Тимофей.
Две недели тишина. Ни звонков, ни гостей. Тимофей поверил, что всё. Что сестра обиделась, но хотя бы перестанет. Вечерами он гулял с Бароном по берёзовой роще за домом, и думал, что, может, и к лучшему.
А потом Эмма позвонила. Голос мягкий, почти виноватый:
– Матвеич, ну прости меня. Я погорячилась. Ты прав, конечно. Не буду больше никого присылать. Ты заслужил покой.
У Тимофея отпустило что-то внутри. Простил. Даже обрадовался – всё-таки сестра, единственная родная душа, кроме Барона.
Три недели прошли тихо. А на четвёртой Эмма позвонила снова.
– Слушай, тут Марат день рождения хочет отметить. Негде, понимаешь? У нас ремонт. Может, у тебя? Семья, человек семь всего. Мы всё привезём, тебе вообще ничего делать не надо.
Семь человек. Он хотел сказать «нет». Хотел. Но та фраза Эммы – «я погорячилась, прости» – ещё стояла в ушах. И он сказал:
– Ну, ладно. Раз день рождения.
***
Они приехали ввосьмером. Не семь – восемь, считая Эмму. Четверо родственников Марата, которых Тимофей видел впервые. Маратов двоюродный брат, его жена, ещё какая-то женщина и парень лет тридцати, который сразу занял кресло Барона и включил телевизор.
Барон забился под стол на кухне и не выходил.
Еду привезли – это правда. Три пакета из супермаркета: нарезка, хлеб, банка оливок, бутылка водки, бутылка вина. Остальное готовил Тимофей. Потому что «ну ты же хозяин, Матвеич, кто ж ещё».
Он жарил мясо, резал салат, доставал тарелки, которых не хватало – побежал к соседке, занял четыре штуки. Перемыл стаканы, потому что чистых было только шесть. Вскипятил чайник. Дважды.
За столом было тесно и шумно. Марат, раскрасневшийся от водки, стучал вилкой по тарелке и рассказывал анекдоты. Родня хохотала. Тимофей сидел с краю, на табуретке – стульев на всех не хватило.
И тут Марат поднял рюмку и сказал:
– А давайте за Матвеича выпьем! За нашу бесплатную гостиницу! – И обвёл рукой квартиру. – Нет, ну правда, мужики. Хороший человек, всех принимает. Скоро вывеску повесит – «Отель Матвеич», три звезды, завтрак включён!
Все засмеялись.
Тимофей посмотрел на свои руки. Ладони в мозолях, которые никогда до конца не сходили – от шпателя, от перфоратора, от кирпича. Этими руками он собрал эту квартиру. По кусочку, по проводку, по плиточке.
Он не засмеялся. Но и не сказал ничего. Потому что – что скажут люди, если именинника обидеть.
Гости разъехались к полуночи. На кухне – гора посуды. На полу – раздавленная оливка. В ванной – мокрые полотенца на полу. В зале – подвинутая мебель и пятно от вина на подлокотнике дивана.
Тимофей стоял посреди кухни и смотрел на всё это. Потом посмотрел на Барона, который вылез из-под стола и обнюхивал упавший на пол кусок хлеба.
Он не стал мыть посуду в тот вечер. Первый раз в жизни лёг спать, оставив бардак. Барон запрыгнул на кровать, прижался тёплым боком и вздохнул.
– Я тебя понимаю, – сказал Тимофей. – Я тоже устал.
Наутро вымыл всё. Вывел пятно с дивана. Вернул соседке тарелки. Жизнь вроде бы вернулась в колею.
А через неделю – тот самый звонок.
– Матвеич, значит так. Завтра к девяти на Казанский. Поезд сто четвёртый, седьмой вагон. Встретишь Регину.
***
Он стоял на перроне Казанского вокзала в семь пятьдесят. Не потому, что хотел – потому что привык приезжать заранее. На стройке опоздание на пятнадцать минут стоило дневного заработка. За два года привычка въелась намертво.
Октябрьское утро. Мелкий дождь, запах мокрого железа и чужого кофе из ларька на перроне. Тимофей поднял воротник куртки и ждал.
Поезд пришёл в девять с минутами. Из седьмого вагона вышла женщина лет сорока с небольшим – узкое пальто, тёмные очки на голове, хотя солнца не было и в помине. В руке – ярко-розовый чемоданчик на колёсиках. Маленький, но какой-то вызывающе яркий, как стоп-сигнал.
– Регина? – спросил Тимофей.
Она оглядела его с ног до головы. Куртка, джинсы, кроссовки. Лицо не изменилось – но губы чуть поджались.
– Вы Матвеич?
– Тимофей.
– Ну, Эмма вас Матвеичем называла. Ладно, поехали.
По пути к машине она молчала. А когда увидела «Ниву» – остановилась.
– Мы на этом поедем?
– А на чём ещё?
Регина вздохнула так, будто ей предложили пересесть на осла. Забралась на сиденье, брезгливо отодвинула лежавшую на приборной панели тряпку, которой Тимофей протирал стёкла.
– Далеко хоть?
– Минут сорок.
– Замкадье, – сказала Регина, глядя в окно. Не ему – себе. Но так, чтобы он слышал.
Тимофей сжал руль. Потом разжал. Промолчал.
По дороге она успела назвать его район «человейником», удивиться отсутствию кофейни возле дома и спросить, есть ли хотя бы нормальный вай-фай. Тимофей отвечал коротко и старался смотреть на дорогу.
«Два дня, – думал он. – Потерплю. Два дня – и всё».
Он открыл дверь квартиры. Регина вошла, остановилась в коридоре. Обвела глазами стены, пол, вешалку. Тимофей видел, как она скользнула взглядом по его ботинкам у порога, по коврику, по фотографии леса в рамке на стене.
Ничего не сказала, но лицо говорило за неё. Не впечатлена.
И тут из комнаты вышел Барон. Неторопливо, по-хозяйски. Остановился, посмотрел на гостью. Одно ухо торчком, второе висит. Хвост на полпути – не вильнул, не прижал. Ждал.
Регина отшатнулась.
– Это что?
– Барон, – сказал Тимофей. – Мой пёс.
– Какой ещё пёс?! Мне никто не говорил про собаку! Я собак боюсь! Уберите его куда-нибудь!
Голос у неё стал тонким, визгливым. Барон переступил с лапы на лапу, но не ушёл. Стоял и смотрел.
– Он добрый, – сказал Тимофей. – Мухи не обидит.
– Мне всё равно! Я здесь с животным не останусь! К соседям его отведите, или – я не знаю, в подъезд!
В подъезд. Своего пса – в подъезд.
Тимофей посмотрел на Барона. Тот стоял спокойно, только голову чуть склонил – тем самым движением, одним глазом, как всегда. Ты что, хозяин? Всё нормально?
И Тимофей вспомнил.
Вспомнил бытовку в феврале, когда трое суток лежал с температурой, а за стенкой выл ветер. И Барон скулил за дверью, царапал лапой порог. Мужики говорили потом: не ел, пока хозяин не вышел.
Вспомнил, как после выздоровления сел на крыльцо бытовки, а Барон забрался к нему на колени – весь, целиком, хотя уже был не маленький – и ткнулся мордой в шею. Нос холодный. Шерсть пахла стройкой – цементом и сосной.
Вспомнил, как ехали по трассе в «Ниве», Барон на переднем сиденье, лапы на бардачке. Окно приоткрыто. Ветер треплет уши – одно вверх, одно вбок. И тишина такая, какая бывает только между своими.
Вот этого пса – в подъезд. Потому что племянница мужа сестры боится собак.
Тимофей посмотрел на розовый чемоданчик, стоящий в коридоре. Маленький, яркий, на колёсиках.
Потом посмотрел на Барона.
Потом – на Регину.
Молча взял чемоданчик за ручку. Открыл входную дверь. Выкатил чемодан на лестничную площадку.
Вернулся. Кивнул Регине на выход.
– Простите, – сказал он. – Не получится.
Регина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на чемодан за дверью, на Тимофея, на Барона. Барон вильнул хвостом – первый раз за весь вечер.
– Вы серьёзно?! – Голос сорвался на визг. – Вы выгоняете меня из-за собаки?!
– Барон здесь живёт. А вы – нет.
Она схватила чемодан, каблуки простучали по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.
Тимофей закрыл дверь квартиры. Прислонился к ней спиной. В коридоре было тихо. Только Барон стучал хвостом по полу – мерно, ровно, как метроном.
Тимофей сел на пол прямо в коридоре. Барон подошёл, лёг рядом, положил голову ему на колено. Тёплый. Тяжёлый. Свой.
Телефон зазвонил через двадцать минут. Эмма. Тимофей посмотрел на экран. Не взял. Барон поднял голову, посмотрел на телефон, потом на хозяина.
– Не сегодня, – сказал Тимофей.
Телефон замолчал. Потом зазвонил снова. И снова. Четыре звонка подряд. Потом – тишина.
Тимофей поднялся с пола, пошёл на кухню, заварил чай. Достал из холодильника сосиску, разрезал пополам, одну половинку положил Барону в миску. Барон посмотрел на сосиску, потом на хозяина, вильнул хвостом и съел.
За окном темнело. Октябрь, шесть вечера – а уже сумерки. Берёзы за домом стояли жёлтые, подсвеченные фонарём. Красиво. Тимофей никогда раньше не замечал, какие они красивые.
***
Прошло три недели.
Эмма не звонила. Ни разу. На день рождения отца – он был бы в ноябре – Тимофея не позвали. Или позвали, но не его, а всех остальных. Он узнал случайно, от двоюродной тётки, которая позвонила спросить, будет ли он. Тимофей сказал, что не приглашён. Тётка замолчала, потом сказала: «Ну, ты же знаешь Эмму».
Он знал.
Гостей больше не было. Квартира снова стала его. По утрам – кофе, вечерами – гречка с тушёнкой. Прогулка с Бароном по берёзовой роще. Тишина. Та самая тишина, которая бывает только когда дома – свои.
Иногда Тимофей думал: может, зря. Может, надо было по-другому. Объяснить, договориться. Может, если бы он не чемодан выставил, а поговорил – но потом вспоминал «бесплатную гостиницу», сломанный кран, вино на диване, девять чужих людей за одиннадцать месяцев, и думал: нет. Не зря.
А может, и зря. Потому что сестра – единственный родной человек, кроме Барона.
Барон лежал на своей лежанке, положив морду на лапы. Одно ухо вверх, другое – как обычно. Рыжий бок поднимался и опускался ровно.
Ему было всё равно, что скажут люди.
Барон один раз в жизни зарычал на чужого – когда тот студент ночью опрокинул стул в коридоре. А Матвеич один раз в жизни сказал «нет» – когда племянница чужого мужа потребовала выгнать единственного, кто ни разу его не предал.