Часть 1. КОРЗИНКА НА ПОЛКЕ
Я уже завязала дорожную корзинку: плетёную, с круглой крышкой и красной лентой на ручке. Внутри лежали два пирожка с грибами, маленький горшочек мёда и шерстяные носки для мамы. Мама жила не за морем, не за горами и не в землях тёмных чудес, а всего за тремя холмами и одной мельничной дорогой. Но Руфо, мой муж, встал у круглой двери нашей норы так, будто я собралась не к больной матери, а в поход с мечом и знаменем.
— Неллина, нет, — сказал он устало. — Дорога сырая.
— Я пойду по верхней тропе.
— Дети простынут.
— Дети остаются дома.
Руфо посмотрел на Понну, которая шила кукольную шапочку, потом на Томика, который ел изюм прямо из миски, хотя я пять раз говорила, что изюм для булочек. Потом он снял мою корзинку с крючка и поставил на полку к банкам с сушёной морковью. Не бросил, не швырнул, а аккуратно поставил, будто моё желание увидеть маму было заготовкой на зиму.
— А на кого ты их оставишь? — спросил он. — Место мамы с детьми. Не обижайся, Нелли. Так устроена жизнь.
Я посмотрела на его жилет с новой пуговицей, которую пришила утром, на начищенные ботинки и пятно от сливового эля у кармана.
— А твоё место где?
— Я к ребятам. Обсудить дела. Ненадолго.
Он поцеловал детей, мне кивнул и вышел. Через десять минут из-за холма, где стоял трактир «У Тёплой Кружки», донёсся смех. Громкий, сытый, такой смех бывает у хоббитов, которые точно знают: дома кто-то уже накроет на стол, уложит детей и не пойдёт к своей маме. Корзинка осталась на полке, и я вдруг поняла, что если ничего не сделать, она состарится раньше меня.
Маму звали Марна. После зимы у неё болели руки: не смертельно, не страшно для песен, просто больно застёгивать пуговицы и месить тесто. Она писала мне крупными буквами: «Нелли, если будет время, зайди». Если будет время. Мама всегда писала так, будто время росло у меня в кладовой рядом с луком. Я отвечала: «После ярмарки», «У Томика кашель», «У Руфо дела». Врала не потому, что хотела, а потому что так было тише.
Первый раз Руфо сказал: «Мама подождёт». Второй: «У Понны пуговица, а я разве умею?» Третий: «Томик без тебя не уснёт». Потом появились «не будь эгоисткой», «ты драматизируешь» и, наконец, любимое: «Место мамы с детьми». А вечером он уходил в трактир. Ненадолго иногда длилось до второй песни, иногда до третьего пирога с мясом, иногда до того часа, когда я сидела у остывшей плиты и слушала, как Понна во сне шепчет: «Папа пришёл?»
До замужества я вела счётную книгу у тана на весенних праздниках. Должность не важная, но без меня однажды выдали семь пирогов туда, где нужно было два, и забыли три бочонка эля у старой мельницы. Тан тогда сказал: «У Неллины глаз как у мерной кружки. Лишнего не пропустит, лишнего не нальёт». После рождения детей Руфо сказал, что дома тоже есть что считать, и я считала ложки, пелёнки, картофелины, сколько муки осталось до ярмарки и сколько раз можно разбавить суп, чтобы никто не сказал, что он вода с воспоминаниями.
В тот вечер я достала старую синюю тетрадь. Нижний ящик комода застрял именно в самый тяжёлый момент моей жизни, потому что даже мебель в нашей норе считала себя вправе проверять моё терпение. Я дёрнула, подняла с пола две пуговицы и засохшую ромашку, села за стол и написала первую строку: «Вечера Руфо в трактире». Вторую: «Мои несостоявшиеся визиты к маме».
Понна подошла тихо.
— Мам, ты опять пишешь для тана?
— Для себя.
Она подумала.
— Это важнее?
— Иногда да.
Часть 2. СЕМЬДЕСЯТ ДВЕ КРУЖКИ
Я не кричала на Руфо, когда он вернулся. Не спрашивала, сколько кружек он выпил, не ставила корзинку посреди кухни. Просто записала время. Потом следующее. И следующее. За три месяца получилось семьдесят два вечера в трактире, тринадцать несостоявшихся походов к маме, восемь фраз «место мамы с детьми», пять «ты драматизируешь» и один особенно красивый пункт: «Мне тоже нужен отдых». Я обвела его. Отдых в нашей норе оказался редким существом: приходил только к Руфо и всегда через трактирную дверь.
Через неделю трактирщик Бердо постучал после завтрака. Снял шляпу, покашлял и протянул счёт: кружки, пирожки, сыр, ещё кружки, орешки и разбитая глиняная миска.
— Руфо сказал записывать на дом, — пробормотал Бердо. — Я бы не пришёл, да сумма уже как праздничный стол на двадцать хоббитов.
— Миску тоже на дом?
Бердо покраснел.
— Он сказал, ты поймёшь.
Я поняла так много, что мне стало тесно в собственном платье. Попросила у Бердо копию трактирной книги с отметками по вечерам. Он замялся: Руфо, мол, обидится. Тогда я сложила счёт краешек к краешку и сказала, что место трактирщика с его книгой, а место мужа, который записывает эль на дом, — за столом, где этот дом оплачивается. На следующий день копия была у меня.
В четверг Руфо снова надел жилет.
— Я ненадолго.
Я поставила перед ним синюю тетрадь. Рядом положила трактирный счёт, письма мамы, тринадцать красных ниток от несостоявшихся корзинок и саму корзинку. Дети сидели за ужином: Понна с коротким рукавом старого платья, Томик с ложкой, которую держал как весло перед бурей.
— Это что? — спросил Руфо.
— Семейные дела. За три месяца ты был в трактире семьдесят два вечера.
Он покраснел.
— Ты считала за мной?
— Да.
— Это мелочно.
— Мелочно — сказать жене, что её место с детьми, и записать на её дом семьдесят две кружки.
Руфо взял счёт, пробежал глазами и сразу сказал, что Бердо не имел права. Очень удобно: когда деньги уходили на эль, виноват был отдых, когда счёт дошёл до дома — трактирщик. Я показала письма мамы и красные нитки.
— Это мои поездки. Тринадцать раз я собирала корзинку, и тринадцать раз ты говорил «не сегодня». В субботу я иду к маме.
— В субботу у меня встреча.
— В трактире.
— Дела.
— С кружками.
Он стукнул пальцами по столу, не сильно, просто чтобы звук был. Крышка супника дрогнула, и мне показалось, что она наконец на моей стороне.
— Дети останутся с тобой, — сказала я.
— Я не нянька.
Томик поднял руку.
— А кто ты?
В норе стало так тихо, что было слышно, как за стеной шуршит земля после дождя. Руфо посмотрел на сына, потом на меня.
— Не учи детей дерзости.
— Я учу их расписанию.
Я открыла тетрадь на новой странице. Там было написано: «Отцовские вечера». Понедельник — ужин с детьми. Среда — чтение с Понной. Суббота — мама Неллины в Луговой четверти. Ниже: «Трактирный счёт закрыт. Новые кружки — только на личное имя Руфо».
— Ты была у Бердо? Перед всеми?
— Утром. Когда в трактире пахло мокрой тряпкой, а не весельем. Я не устраивала сцену.
Это задело его сильнее, чем крик. Крику можно сказать «истерика». Спокойной тетради сказать нечего.
— А если я скажу нет? — спросил Руфо.
Я посмотрела на корзинку с красной лентой.
— Тогда в субботу я возьму детей и останусь у мамы на две недели. Ты получишь дом без шума, без супа, без пуговиц, без детских просьб и без меня. Проверишь, так ли хорошо в норе, где место мамы пустое.
Понна перестала дышать. Томик прошептал:
— А пирог?
— Пирог поедет с нами, если понадобится.
Часть 3. ДОРОГА ПО ВЕРХНЕЙ ТРОПЕ
В субботу утром погода решила стать трагической: небо серело, калитка скрипела, один чулок Понны исчез, хотя вечером я сама положила его на стул. Если бы у нашей норы был характер, он был бы уставшей тёткой, которая шепчет: «Не высовывайся, деточка». Я всё равно завязала дорожную корзинку, положила пирог, мёд, носки и одну красную нитку. Не несостоявшуюся. Настоящую.
Руфо сидел за столом с миской каши.
— Я подумал, — сказал он. — Может, я пойду с тобой?
Месяц назад я бы обрадовалась. Вчера, может быть, расплакалась бы. Но синие тетради для того и существуют, чтобы чувства не стирали цифры.
— Нет. Сегодня ты остаёшься с детьми.
— Но я же предложил.
— Ты предложил пойти туда, куда не отпускал меня тринадцать раз. Это красиво. Но сегодня мне нужно не красиво, а правильно.
Понна вышла в кухню с одним чулком на ноге.
— Папа, где второй?
Руфо посмотрел на меня.
— Начни с комода, — сказала я. — Он сегодня особенно драматичен.
Я вышла одна, без детей и без объяснений. Шир пах мокрой травой, печным дымом и чужими завтраками. Сначала я всё время оглядывалась, будто нора могла выскочить за мной и сказать: «Вернись, место мамы с детьми». Но нора молчала, дорога тоже, и только корзинка стукала по бедру ровно, как сердце, которое вспомнило, что умеет идти.
Мама открыла не сразу. Долго возилась с засовом, потом распахнула дверь и посмотрела на меня так, будто достала моё имя из старого сундука.
— Нелли?
Я подняла корзинку.
— Я принесла пирог.
Она заплакала тихо, без трагедии на весь Шир, просто вытерла две слезы фартуком и спросила про детей. Я сказала, что они с отцом. Мама замерла.
— Он умеет?
— Сегодня узнает.
Мы пили чай. Я застегнула ей две пуговицы на тёплой кофте, починила петлю у калитки и выслушала про соседку, которая заняла лучший таз для солений и сказала: «Ты же всё равно мало солишь». Всё это было так просто, что от простоты хотелось лечь на лавку и рыдать часа два. Но я не стала. Мы испекли ещё один пирог. Тесто вышло кривое у неё и у меня, зато своё.
Вечером я вернулась. У двери стояли детские сапожки, оба, не там, где обычно, но парой. В кухне пахло подгоревшей кашей, мокрой шерстью и чем-то героическим, но неудачным. Руфо сидел за столом с пятном черники на жилете, Понна читала ему вслух, Томик спал на лавке с деревянной ложкой в руке. На столе лежала записка: «Понна не любит кашу с комками. Томик прячет изюм за печкой. Второй чулок был в корзине с луком. Суббота длиннее, чем я думал».
Я прочитала и положила рядом красную нитку. Руфо поднял глаза.
— Ты долго.
— Да.
Он хотел сказать что-то привычное: «не начинай», «что такого», «я же справился». Но Понна вдруг сказала, что папа сначала забыл посолить суп, потом посолил три раза, а Томик во сне добавил: «И каша дралась». Руфо закрыл лицо ладонью. Не от стыда даже, а от усталости. Настоящей домашней усталости, после которой замечают, что маленькие ложки тоже нужно мыть.
— Неллина, я не знал.
Я поставила корзинку на стол. Не на дальнюю полку.
— Теперь знаешь.
Он кивнул.
— Я завтра поговорю с Бердо.
— Я уже поговорила. Твой счёт теперь личный.
— Друзья будут смеяться.
— Возможно.
— Это неприятно.
— Да.
Я не сказала «спасибо», когда он согласился на среду у мамы. За право увидеть мать не благодарят, как за лишний кусок пирога. В следующие недели Руфо срывался: один раз дошёл до калитки в трактирном жилете, но Томик высунулся из окна и спросил, кто сегодня не солит суп, и он вернулся. Другой раз предложил взять детей с собой, «маме же радость». Я ответила: иногда будет, иногда нет.
Трактир «У Тёплой Кружки» никуда не исчез. Он светился за холмом и смеялся чужими голосами. Только теперь этот смех не держал мою корзинку на полке. Руфо ходил туда по пятницам, после ужина и после того, как в синей тетради стояла галочка. Не идеальная жизнь. Не песня. Просто нора, где мама перестала быть мебелью у плиты.
Красная лента на корзинке выцвела, зато сама корзинка стала крепче. Потому что вещь, которой пользуются, живёт дольше вещи, которую ставят на полку ради чужого удобства. И я поняла: место мамы не «с детьми». Место мамы — в собственной жизни. А дети, муж, дом, пироги и даже весь Шир должны учиться входить туда через дверь, которую она открывает сама.