Они приехали к одиннадцати, как на праздник. Три машины во дворе, который я двенадцать лет полола сама.
Первой вошла тётя Рая, бабушкина младшая сестра, с пакетом из магазина и таким лицом, будто это она тут хозяйка, а я — открыла дверь по доброте.
— Ну, показывай, как тут у нас, — сказала она и прошла в дом, не разуваясь.
«У нас». Я запомнила это слово сразу.
За ней — её сын Витя с женой, мой двоюродный дядя Слава, ещё какая-то родня по линии, которую я видела от силы три раза в жизни. Семеро взрослых. Они расселись за столом, который я вчера протёрла, и тётя Рая выложила из пакета печенье — своё, будто пришла в гости, а не делить чужое.
— Чай будешь ставить? — спросила она.
Я поставила. Двенадцать лет я ставила тут чай, так что рука сама потянулась к чайнику. Только в этот раз я считала. Семь чашек. Семь блюдец. Сахар, который я покупала.
***
Бабушка умерла в марте. Сорок дней прошло в мае, и вот, в начале июня, родня решила, что пора «по-семейному всё обсудить».
Дачу бабушке дали ещё при заводе, в восемьдесят шестом. Шесть соток, дом в полтора этажа, который к моим двадцати годам уже оседал на один угол. Бабушка болела последние двенадцать лет — сначала ноги, потом сердце, потом всё сразу. И все эти двенадцать лет на даче была я.
Не родня. Я.
Я приезжала после работы и в выходные. Подняла тот угол — наняла мужиков, платила со своей зарплаты, потому что у бабушки была пенсия, а у пенсии — лекарства. Я перекрыла крышу. Я меняла трубы, когда зимой рвануло. Я возила бабушку в больницу на такси, сидела в очередях, спорила с врачами, привозила её обратно и грела ей суп.
Родня в это время приезжала. Летом. На шашлыки.
Тётя Рая любила сказать гостям: «Это наша семейная дача, мы тут с детства». С детства. Последний раз она брала в руки лопату при Брежневе, наверное. Но на майские она приезжала с кастрюлями, садилась в моём — в бабушкином — саду, и хвалила мои огурцы как свои.
Я молчала. Бабушка была жива, и при ней не хотелось скандала. «Они же родня, Алиночка, — говорила бабушка. — Куда от них денешься».
Теперь бабушки не было. А родня — была. Сидела за столом и пила мой чай.
***
— Значит, так, — начала тётя Рая, отодвинув чашку. — Мы все тут люди свои, чужих нет. Дача семейная, бабушкина, царствие небесное. Надо по совести поделить.
Витя кивнул. Жена его достала телефон — записывать, видимо.
— По совести как? — спросила я.
— Ну как. Я бабушкина сестра — мне доля. Слава — племянник, ему доля. Ты внучка — тебе тоже что-то, конечно.
«Что-то». Я двенадцать лет была этим домом, а теперь мне полагалось «что-то».
— Продать проще всего, — вставил Слава. — Сейчас участки в цене. Разделим деньги, и все довольны.
— Я бы дом себе под дачу взяла, — сказала Витина жена, которую я и по имени-то едва помнила. — Витенька его подремонтирует. Там делов-то.
Там делов-то. Я двенадцать лет делала эти «делов-то». Я знала, какая половица скрипит и почему течёт под мойкой. А она пришла с печеньем и уже видела тут свою занавеску.
— Подождите, — сказала я. — Кто из вас тут был, когда зимой трубу прорвало?
Молчание.
— Кто крышу перекрывал? Кто бабушку в больницу возил? Кто ей лекарства покупал?
— Ой, Алина, ну при чём тут это, — поморщилась тётя Рая. — Лекарства — это твоё доброе дело, тебе зачтётся. А дача — это другое. Это собственность, имущество. Тут чувства ни при чём.
Вот оно. Чувства — это для меня. А имущество — для них.
***
— Сколько ты вложила, ты вложила для бабушки, — продолжала тётя Рая, входя во вкус. — Никто тебя не просил. Сама захотела — сама делала. А дача общая. Семейная.
— Чеки-то небось не собирала, — хмыкнул Слава. — Кто ж теперь докажет, сколько ты там потратила.
Я смотрела на них и понимала одну простую вещь. Они всё рассчитали заранее. Они приехали не обсуждать. Они приехали поставить меня на место — место внучки, которой «что-то» дадут, если будет хорошо себя вести.
— Ты, Алинка, пойми, — тётя Рая сменила тон на ласковый, и от этого стало противнее. — Ты ж тут просто пожила. Удобно было — близко к работе, бабушка под боком. Никто тебя не гонит. Но делить надо по справедливости. Дача — общая, семейная.
Вот она. Фраза.
«Ты ж тут просто пожила».
Двенадцать лет я «просто пожила». Двенадцать лет такси, очередей, лекарств, той трубы, той крыши, того угла. Двенадцать лет супа, который я грела бабушке в шесть утра перед сменой.
Я встала. Не потому, что не выдержала — мне просто нужно было пройти в другую комнату.
— Куда ты? — насторожилась тётя Рая.
— За документами, — сказала я. — Раз делим по справедливости.
***
В бабушкиной комнате, в нижнем ящике комода, под бельём, лежала папка. Серая, на резинке. Я знала про неё полтора года.
Бабушка позвала меня тогда зимой, после очередной больницы. Витя как раз приезжал — намекал, что неплохо бы переписать дачу «на семью, чтоб без споров потом». Бабушка его выслушала, покивала. А когда он уехал, сказала мне:
— Алиночка, свози меня к нотариусу. По-тихому.
Я свозила. Сидела в коридоре, пока она была внутри. Думала, она доверенность какую оформляет. Бабушка вышла, села в такси и сказала только:
— Всё. Теперь спокойно.
Я не спрашивала. Не моё было дело.
Потом, уже когда её не стало, я нашла в комоде эту папку. Открыла. И села прямо на пол.
Завещание. Заверенное, с подписью нотариуса, с печатью, по всем правилам. Один лист.
Бабушка оставляла дачу — целиком, со всем, что в доме, — одному человеку.
Мне.
Внучке Алине. Полное имя, дата рождения, всё. И больше — ни одного имени. Ни Раи, ни Славы, ни Вити.
Я тогда сделала восемь копий. Сама не знала зачем. Просто чувствовала, что когда-нибудь они приедут. И вот они приехали.
***
Я вернулась в комнату с папкой. Семь голов повернулись ко мне.
— Это что? — спросила тётя Рая.
— Это по справедливости, — сказала я и положила первую копию перед ней. — Читайте. Тут всем хватит.
Я обошла стол. Каждому — по листу. Вите. Его жене. Славе. Дальней родне. Семь копий на семь человек, восьмая осталась у меня в руке.
— Что ты нам суёшь, — начал Слава, но уже надел очки.
Стало тихо. По-настоящему тихо — так, что слышно было, как на улице завелась чья-то машина и уехала.
Тётя Рая читала дольше всех. Губы её шевелились. Она дошла до строчки с именем, остановилась, перечитала. Потом подняла на меня глаза, и ласковости в них уже не было.
— Это подделка, — сказала она.
— Там печать нотариуса и его контора на штампе, — ответила я. — Звоните. Адрес есть, я не прячу. Проверяйте сколько хотите.
— Она бабушку заставила! — Витина жена даже привстала. — Старая, больная, что она понимала!
— Бабушка оформляла это полтора года назад, — сказала я. — Сама. В здравом уме — это нотариус удостоверяет, без этого он бумагу не подпишет. Витя как раз тогда приезжал, помнишь, Витя? Уговаривал переписать дачу «на семью». Вот она и переписала. На того, кто тут был.
Витя молчал и смотрел в стол.
***
Тётя Рая ещё держалась. Она была из тех, кто не сдаётся после одной бумажки.
— Ну и что, — сказала она, отодвигая лист, будто он был грязный. — Это всё оспорить можно. Мы родня. Кровная. У нас права.
— Оспаривайте, — сказала я. — Только сначала посчитайте.
Я села на своё место.
— Двенадцать лет, тётя Рая. Крыша — я перекрывала, мужикам платила сто тридцать тысяч, это я помню. Угол поднимали — ещё восемьдесят. Трубы зимой — посреди ночи, аварийная, я платила с карты, выписка есть. Такси в больницу и обратно, раз по двадцать в год. Лекарства, которые пенсия не тянула. Я не собирала чеки, чтобы вам показать. Я собирала их, потому что отчитывалась перед собой — хватит ли до зарплаты.
— Это всё для бабушки, — буркнул Слава.
— Да. Для бабушки. Которая была тут, со мной. Пока вы приезжали на шашлыки и хвалили мои огурцы как свои.
Тётя Рая открыла рот и закрыла. Огурцы — это попало.
— Вы хотите делить по справедливости, — сказала я. — Давайте. Вот вам справедливость. На бумаге. С печатью. Бабушка её и написала — для того, кто будет тут, когда её не станет. Она знала, кто это будет.
***
Они уезжали по очереди.
Первым ушёл Слава — сложил очки, буркнул что-то про «семью, которая забыла, что такое родство», и хлопнул дверью. Я чуть не засмеялась. Родство он вспомнил аккурат к разделу.
Витя с женой собирались дольше. Жена всё совала телефон, делала вид, что фотографирует завещание, «для юриста». Я не мешала. Пусть фотографирует. Юрист ей скажет то же, что нотариус: бумага чистая.
Тётя Рая уходила последней. У двери она обернулась.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Останешься одна, без семьи. Кто к тебе приедет?
— Никто из вас не приезжал и так, — ответила я. — Кроме как на готовое.
Она поджала губы и вышла. Печенье своё забрала. Я не стала её останавливать.
***
Потом был год.
Юриста они нашли. Юрист посмотрел завещание и, говорят, отсоветовал даже начинать — нотариус всё оформил без единой зацепки, бабушка проходила освидетельствование, свидетели были. Оспаривать завещание дееспособного человека, который сам пришёл к нотариусу, — это деньги на ветер. Тётя Рая денег на ветер не любила. На этом всё и кончилось.
В семейном чате меня сначала обсуждали, потом тихо убрали. Я не выходила сама — меня вынесли. Я не расстроилась. Этот чат двенадцать лет молчал, когда я писала, что бабушке плохо и нужно бы кому-то подменить меня в больнице хоть на день. Ни один не подменил.
Дачу я оставила себе. Тот угол, который поднимала, теперь стоит ровно. Крыша не течёт. Я приезжаю в выходные — уже не к больной бабушке, а просто так. Сажаю те же огурцы. Они и правда хорошие.
***
Прошлым летом тётя Рая позвонила. Первый раз за год.
— Алиночка, — голос был мягкий, тот самый. — Мы тут с Витей думали к тебе на дачу заехать, шашлычки, как раньше. Семья всё-таки.
Я стояла в том саду, с телефоном у уха, и смотрела на грядки, которые сама посадила.
— Дача не семейная, тётя Рая, — сказала я. — Вы же читали. Там одно имя.
Помолчала и добавила:
— Печенье своё не забудьте, если что. У меня для вас места нет.
И положила трубку.
Огурцы в тот год уродились особенно.