Артём приехал в субботу с тортом, и я сразу поняла: будет разговор. Просто так он торты не возит.
— Лен, я по делу, — сказал он, ещё не разувшись, держа коробку перед собой, как пропуск. — Серьёзный.
Мать сидела на кухне уже час. Это я тоже отметила. Она позвонила утром, спросила, дома ли я, буду ли никуда не уходить. Я тогда не связала. Теперь связала.
— Проходи, — сказала я. — Чай поставить?
— Поставь.
Он сел на своё место — то, где сидел в родительской квартире двадцать лет, хотя это была моя квартира и мой стол. Положил коробку, развязал ленту, не открыл. Мать смотрела на него, потом на меня, и в её взгляде было то выражение, которое я знала с детства: сейчас будут решать, а ты сделаешь как надо.
— У тебя же фирма растёт, — начал Артём. — Я в интернете смотрел, заказы, отзывы. Молодец.
— Спасибо.
— Я вот что подумал. — Он отхлебнул чай, обжёгся, поставил. — Несправедливо как-то. Ты одна тянешь, надрываешься. А я рядом, руки есть, голова есть. Давай я войду. По-родственному. Долю оформим, и я подключусь.
Я молчала. Не потому что онемела — я ждала продолжения. У таких разговоров всегда есть вторая половина.
— Половину не прошу, — добавил он быстро, будто я уже торговалась. — Тридцать процентов хватит. Я ж не чужой.
***
Фирму я открыла четыре года назад. Тогда Артём говорил другое.
Он говорил, что я дура, что в этой стране бизнес — это посадки и проверки, что я останусь без штанов и приду к нему занимать. Мать говорила мягче: «Ленусь, ну зачем тебе это, ты же девочка, найди нормальную работу». Я нашла нормальную работу — на себя. Первый год я не платила себе зарплату совсем. Брала заказы на пошив и ремонт текстиля для кафе и небольших гостиниц, шила сама, развозила сама, считала сама. Сняла угол в швейном цеху, потом отдельное помещение, потом наняла двух швей.
Артём за эти четыре года заходил три раза. Один раз — занять до зарплаты, не отдал. Второй — попросить, чтобы я сшила шторы его тёще бесплатно, «ну тебе же не сложно, ты всё равно шьёшь». Третий — сейчас.
Деньги родне я давала. Матери на лекарства, на зубы, на новый холодильник, когда старый умер. Артёму — те самые «до зарплаты», которые превратились в насовсем. Я не считала. Точнее, считала, но не вслух. Записывала в заметки на телефоне, сама не зная зачем. Просто привычка человека, который четыре года сводит дебет с кредитом каждый вечер.
***
— Тридцать процентов, — повторила я. — За что?
Артём посмотрел на мать, мать посмотрела на меня.
— Лена, — сказала она тем голосом. — Он же брат. Вы одна семья. Что вы как чужие про проценты.
— Мам, я не про чужих. Я спрашиваю: Артём что будет делать в фирме?
— Помогать, — сказал он. — Развивать. У меня связи есть.
— Какие связи?
— Ну… найдутся. Лен, ты не цепляйся к словам. Я тебе предлагаю по-человечески. Семья должна держаться вместе. Сегодня ты на коне, завтра я тебя выручу. Это нормально, так у всех.
Он отломил кусок торта вилкой, прямо из коробки, не разрезая, и съел. Эта вилка в торте почему-то меня и развернула. Он пришёл забрать треть того, что я строила четыре года, и при этом ел мой торт. Свой торт, привезённый мне, ел у меня на кухне, обсуждая, как поделит моё дело.
— Артём, — сказала я ровно. — Ты в декабре просил у меня сорок тысяч. Помнишь?
— Ну, было.
— Отдал?
— Лен, ты сейчас серьёзно? — Он откинулся. — Я к тебе с предложением, а ты мне про сорок тысяч. Мелочно.
— То есть сорок тысяч — мелочно, а треть фирмы — по-родственному.
Мать вступила:
— Лена, не начинай. Он старший. Он всю жизнь о тебе заботился.
Я хотела спросить когда. Но не спросила. Это был тупик, в котором мы крутились с детства: он старший, значит, прав, а если не прав, то всё равно прав, потому что старший.
***
— Хорошо, — сказала я. — Давай оформим всё правильно. По-семейному, но правильно. У меня тут как раз документы есть, я их недавно к проверке готовила.
Я встала, прошла в комнату, открыла шкаф. Папка лежала сверху — я и правда готовила её к плановой встрече с бухгалтером. Достала, вернулась на кухню, села.
Артём оживился. Он, видимо, решил, что я капитулировала и сейчас будем заполнять бумаги на его долю.
— Вот это по-нашему, — сказал он. — Я знал, что ты поймёшь.
Я открыла папку.
— Это устав. — Я положила первый лист перед ним. — Общество с ограниченной ответственностью. Учредитель один. — Я провела пальцем по строке. — Читай, чья фамилия.
Он прочитал. Моя фамилия. Наша общая фамилия, но имя — моё.
— Ну и что, — сказал он. — Перепишем. Долю выделишь.
— Могу. По закону учредитель может ввести нового участника. Только это не подарок и не «по-родственному». Это вклад в уставный капитал или продажа доли. Тридцать процентов фирмы с таким оборотом — это деньги, Артём. Реальные. Ты их вносишь — получаешь долю.
— Какие деньги, ты что. — Он засмеялся. — Я ж брат. Брат не покупает у сестры.
— Тогда брат не получает треть сестриного.
***
Мать поднялась со стула. Она всегда поднималась, когда разговор уходил из-под её контроля.
— Лена, постыдись. Мы тебя растили. Артёмка тебе портфель в школу носил. А ты сейчас бумажкой в лицо тычешь родному брату.
— Мам. — Я повернулась к ней. — Сядь, пожалуйста. Я не тычу. Я объясняю.
— Что ты объясняешь! Что для тебя деньги дороже семьи!
— Что я объясняю. — Я открыла второй лист. — Вот это — оборотка за прошлый год. Вот это — мои налоги. Вот это — аренда. Вот это — зарплата Гале и Свете, моим швеям, у которых дети. Если я завтра отдам Артёму треть, я отдам треть вот этого. Не воздуха. Не «семейного тепла». Аренды, налогов, зарплат и того, что остаётся мне. А мне остаётся, мам, меньше, чем ты думаешь.
— Так он же поможет зарабатывать! — почти крикнула она.
— Как?
Тишина. Артём смотрел в торт.
***
— Ты же не чужим даёшь, — сказал он наконец, тихо, почти ласково. — Мы семья. Фирма всё равно общая.
Вот она. Фраза, ради которой всё затевалось. Я её даже мысленно записала, как записывала суммы.
— Общая, — повторила я. — Хорошо. Давай посчитаем, насколько она общая.
Я взяла телефон. Открыла заметки. Ту самую, что вела четыре года, сама не зная зачем.
— Декабрь, сорок тысяч тебе. Не возвращены. Март, двадцать пять — на твою машину, на ремонт. Тоже не возвращены. Шторы тёще — это работа двух швей на день плюс ткань, четырнадцать тысяч, я тогда не взяла. Маме за три года — я не буду вслух, мам, это другое, это я по своей воле и не считаю. Но вот тебе, Артём, за два года — сто двенадцать тысяч. Из общей фирмы. Которую ты называл посадкой и проверками, пока она не начала приносить.
— Ты что, всё записывала? — Он смотрел на меня так, будто я совершила подлость.
— Записывала. Привычка. Я каждый вечер свожу цифры, иначе фирмы бы не было.
— Это… — Он искал слово. — Это мерзко, Лен.
— Мерзко — это прийти за тридцатью процентами с тортом и вилкой, — сказала я. — А записывать свои деньги — это бухгалтерия.
***
Он встал. Я думала, уйдёт. Он подошёл к окну, постоял.
— Значит, так, — сказал он, не оборачиваясь. — Зазналась. Подняла копейку и решила, что ты лучше всех. Мать вон, в чём ходит, видела? А у тебя фирма.
— Мам, — сказала я, не отрывая от него взгляда. — Тебе на зубы нужно. Ты говорила.
— Лена, не надо, — забормотала мать.
— Надо. Я переведу сегодня. Тебе, мам. На карту. Не Артёму. Тебе.
Артём обернулся.
— А мне, значит, ничего.
— Тебе — ничего. Ты взрослый мужик с руками и головой, ты сам сказал. Иди заработай и приходи как партнёр, с деньгами в уставный капитал. Я подумаю. А «по-родственному отдай треть» — это не предложение. Это ты у меня просишь сто двенадцать тысяч номер два, только теперь навсегда.
***
Они ушли вместе. Мать у двери обернулась, хотела что-то сказать, но Артём дёрнул её за рукав, и она промолчала. Торт остался на столе, с дыркой от вилки.
Вечером я перевела матери деньги. Написала: «На зубы. Сходи, не тяни. Целую». Она прочитала, не ответила. Через полчаса написала: «Спасибо, доча». Без точки. Я знала эту её манеру — без точки она писала, когда было стыдно.
Артём в семейном чате выложил длинное сообщение. Что я предала кровь. Что деньги испортили человека. Что бабушка в гробу перевернётся. Я не ответила. Под сообщением мать поставила сердечко, потом, через минуту, убрала. Я это видела.
***
Прошло три месяца.
Артём занял у кого-то на свою затею — то ли автомойка, то ли перепродажа чего-то. Прогорел. Звонить мне не стал, гордость. Но в семейном чате появилось новое сообщение, уже не злое, а скользкое: «Лен, ты как, всё нормально? Может, на чай заглянешь, мать соскучилась».
Я заглянула. К матери, не к нему. Принесла продукты, забрала её в стоматологию, дождалась, отвезла обратно. Артём в тот день был «занят».
Фирма за эти три месяца взяла большой заказ — текстиль для сети мини-отелей. Я наняла третью швею. Галя со Светой получили премию. Себе я наконец стала платить нормальную зарплату.
Долю я никому не выделила. Устав так и лежит в папке сверху, учредитель один. Я не из принципа — просто это правда. Я не строила фирму вдвоём. Я строила её одна, по вечерам сводя цифры, которые однажды легли передо мной на кухне ровными строчками и сказали за меня всё, что я четыре года не решалась сказать вслух.
Брат больше про долю не заговаривал. Зато стал здороваться в чате суше и короче. Меня это устраивает. Сухое «привет» честнее, чем торт с вилкой.