Владимир Набоков не был из тех писателей, кто держит язык за зубами. Он разоблачал у Достоевского схематизм («в его книгах нет погоды»), высмеивал Пастернака за сентиментальность и «непропорциональность тропов» («стихи с выпученными глазами, как при базедовой болезни»), Шишкова — за нарочитую архаику, Ахматову — за «альбомность» лирики («стихи похожи на шкатулку с двумя отделениями»). Но в его гигантском критическом наследии нет ни одной строчки о «Тихом Доне». Нет даже снисходительного упоминания.
Это молчание — не случайность, а вынужденная стратегия изощренного стилиста. Набоков столкнулся с текстом, который его критический инструментарий оказался бессилен разобрать.
1. Вкусовой нокаут
Набоков был «атомистом поэтики». Его стихия — игра слов, изломанные метафоры, не всегда качественные, «соль» на кончике пера. «Тихий Дон» — это эпический монолит. Его нельзя свести к отдельным составляющим. Спорить с ним на его поле (мощь языка, трагедия народа, степное дыхание) Набоков не мог — это был не его спортивный снаряд. А придраться к стилистике было невозможно: язык романа объективно гениален, причем в своих «недостатках». Сделай Набоков замечание по фразеологии — он бы выглядел смешно. Это было бы примерно, как «Бабы говорили «чижолый», а образованные люди говорят «тяжелый».
2. Проклятие авторства
1920–30-е годы, Париж, литературная трескотня: роман украден у убитого офицера Крюкова. Если бы Набоков ругал «Тихий Дон» как плохую книгу, а потом оказалось, что её написал покойный белый офицер — критикующий оказался бы самой знаменитой и глупой жертвой стихийной литературной провокации. Если бы хвалил — поддержал бы советского выскочку. Набоков, как истинный игрок, в сомнительной ситуации отошел в сторону. Единственный выигрышный ход — сделать вид, что карт нет.
3. Идеологическая ловушка
На Западе «Тихий Дон» воспринимался как главный козырь советской литературы. Набоков ненавидел политизированное искусство. Ему оставалось либо признать, что соцреализм породил шедевр (противоречие его эстетике), либо встать на позицию «красный роман плох» (что выглядело бы как его политический памфлет). И то и другое — проигрыш. Потому что обсуждать идеологию романа означало бы опуститься до уровня газетной полемики. Он не стал.
4. Не совсем честный ход
Единственное косвенное свидетельство — слова американского слависта Проффера: Набоков называл поклонников Шолохова «больными людьми». Это гениальный ход. Набоков атаковал не книгу (она неуязвима), а её фанатов. Он выбрал безупречную снобистскую позицию: «Я не буду унижать себя разбором этого текста, скажу лишь, что те, кто им восхищается, мне неинтересны».
Вывод
«Тихий Дон» оказался единственным романом-призраком в судьбе Набокова: слишком мощным, чтобы отрицать, слишком политически спорным, чтобы хвалить, и слишком загадочным по авторству, чтобы анализировать. Поэтому Набоков просто стер его из своего литературного поля зрения. И в этой тишине — больше уважения к тексту, чем в сотнях его критических статей. Иногда не критиковать — это высшая форма признания мощи соперника.