Три года пролетели как один день. Валентина иногда ловила себя на мысли, что время ускорилось — раньше дни тянулись медленно, а теперь не успеешь оглянуться, а уже зима, уже весна, уже снова осень. И с каждым годом всё тяжелее.
Девяностые входили в их жизнь не постепенно, а как-то разом, одним ударом. Сначала закрылся сельский клуб, потом перестали платить зарплату на ферме, потом и вовсе работы не стало. Валентина ходила по дому, перебирала запасы и молилась, чтобы хватило до весны. Александр молчал — он всегда молчал, когда было трудно, только курил чаще обычного и подолгу сидел на крыльце, глядя в пустоту.
Село умирало. Люди уезжали — кто в город, кто на вахту, кто в другую страну. Дома пустели, окна заколачивали досками, огороды зарастали бурьяном. Валентина смотрела на опустевшие улицы и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
— Надька зовёт к себе, — сказал однажды Александр за ужином. — Говорит, у них работа есть. И дома недорогие.
Валентина помешивала суп в кастрюле и молчала. Она знала, что рано или поздно придётся уезжать. Знать — одно, а решиться — совсем другое. Здесь каждая половица помнила её шаги, каждый угол был родным. Как оставить это всё?
— Надька говорила, что и Светка с Сергеем хотят перебраться, — добавил Александр, не глядя на жену. — Вместе легче будет.
— Вместе, — повторила Валентина. — Это если вместе. А если порознь?
Она не договорила. Не хотела даже думать о том, что дочери снова могут оказаться по разные стороны.
Но выхода не было. Денег нет, работы нет, есть только дом, который с каждым месяцем становится тяжелее содержать. И они решились.
Надя стала искать два дома для своей родни. Она обзванивала знакомых, ходила по посёлку, расспрашивала, кто продаёт. Потом позвонила матери.
— Ой, хорошо бы, Надь, домик где-нибудь на окраине, чтоб можно было выпускать скотинку погулять, — говорила Валентина в трубку. — Чтоб огород большой был, под картошку. И чтоб вода рядом.
Надя слушала, кивала, запоминала.
И такой домик как раз продавался. Всё как хотела мать: на окраине, за огородом под картошку сразу речка, что удобно для полива, большой огород под мелочь, сарайчик ещё крепкий и простор для выгула. Надя сразу же договорилась с хозяевами, что берёт для своих. С радостью сообщила матери и поделилась радостью со Светой.
Через два дня, неожиданно для Нади, Света стучится к ней в дверь. Приехали. Стоят на пороге с хитрым выражением лица. В руках у Светы — сумка, у Сергея — спортивная сумка через плечои чемодан в руке. Надя даже не сразу поняла, что происходит.
— А мы решили чего ждать? — сказала Света, переступая порог. — Решили сразу ехать. Мама сказала, что ты что-то интересное нашла.
Надя смотрела на сестру и чувствовала, как внутри закипает нехорошее предчувствие.
— Да, но я нашла дом для родителей. Как мама хотела, домик как под заказ.
— Мы ей другой присмотрим, позже, — отмахнулась Света, проходя на кухню. — Мы-то уже здесь. Готовы заселиться хоть сейчас туда.
— А как же родители? — спросила Надя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они же там уже практически на чемоданах сидят. Закончат дела и приедут.
— Найдём им другой, — сказал Сергей, ставя сумку на пол. — Ведь продаются же ещё дома?
— Да, — ответила Надя тихо. — Но они почти в центре посёлка. Она хотела на окраине.
— Ничего, — улыбнулась Света той самой улыбкой, которую Надя помнила с детства — хитрой, немного наглой, с прищуром. — Им много не надо. Они же старые, им уют нужен, а не огород.
Надя смотрела на сестру и не узнавала её. Та же Света, тот же голос, те же жесты, но что-то в ней изменилось — или просто Надя наконец увидела то, что пряталось за улыбкой все эти годы.
— Они ждали этот дом, — сказала Надя. — Я им обещала.
— Мы быстрее, — пожала плечами Света. — Покажи нам его, Надь. Мы уже здесь.
Но делать было нечего. Пришлось Наде отдать контакты продавца домика на окраине Свете. Вечером она позвонила матери и сказала, что дом пришлось отдать Свете. Валентина молчала в трубку так долго, что Надя подумала — связь оборвалась.
— Ясно, — сказала мать наконец. — Значит, не судьба.
Голос у неё был ровный, спокойный, но Надя слышала — там, внутри, что-то сломалось. Так же, как сломалось и у неё.
Так Света с Сергеем заселились в дом на окраине и стали налаживать быт. Надя помогла с обустройством, чем могла. Работу они нашли быстро — оба пошли в животноводство.
Через месяц переехали родители. День переезда выдался хмурым. Валентина проснулась затемно, ещё до петухов. Дом стоял пустой и холодный — вещи уже были собраны, мебель кое-какая увязана в узлы. По углам сиротливо темнели пятна от шкафов и кроватей. Она прошлась по комнатам, провела рукой по выбеленной печи, задержалась у порога, где когда-то стояла вешалка, на которой висели детские пальтишки. Тихо вздохнула, перекрестила углы и вышла.
Грузовая машина ждала у ворот, фыркала двигателем, выпуская сизый дым. Александр и сосед уже загружали последние вещи. Валентина подошла к кузову, проверила — мешок муки на месте, узел с посудой на месте, старый сундук, который ещё свекровь подарила на новоселье, тоже. Всё, что нажито за жизнь, уместилось в одном кузове. И от этой мысли вдруг стало так горько, что она отвернулась, чтобы никто не видел.
— Садись, — сказал Александр, помогая ей забраться в кабину. — Всё, поехали.
Машина тронулась. Валентина смотрела в боковое зеркало, как их дом становится всё меньше, потом превращается в точку, потом исчезает за поворотом. Она держала на коленях сумку с документами, а внутри сидела тишина — та самая, которая бывает, когда теряешь что-то важное.
Дорога была долгой. Грузовик трясло на ухабах, ветер свистел в щелях кабины. Валентина молчала, глядя вперёд, а Александр курил в приоткрытое окно и тоже молчал. Иногда они переглядывались — коротко, по-своему, без слов.
Надя встретила их на въезде в посёлок. Стояла у дороги, махала рукой. Увидев грузовик, побежала навстречу, и когда машина остановилась, она первая распахнула дверцу кабины, обняла мать, потом отца.
— Приехали, — выдохнула она. — Слава богу.
Они разгружали вещи вместе. Вытаскивали из кузова деревянные ящики, узлы, мешок муки — Александр бережно принял его на руки, внес в дом и поставил в угол кухни, у печки. Всё остальное складывали в сенях, чтобы потом разобрать.
Дом оказался маленьким, неказистым, с низким потолком и покосившейся дверью. Огород — жалкий клочок земли с бедной, глинистой почвой. Правда, баня стояла крепкая, новая, и это, наверное, было единственным, что радовало.
Валентина обошла комнаты, потрогала стены, заглянула в чулан. В голове уже крутилось, что куда поставить, где постелить, как обустроить этот чужой, ещё не родной дом. Она присела на краешек привезённого сундука, огляделась. Пусто. Гулко. Но она знала — наполнится. Запахами, вещами, жизнью.
— Ничего, — сказала она вслух, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Обживёмся. Огород посадим, нам хватит.
Александр кивнул. Он вообще был человеком спокойным, принимал жизнь такой, какая она есть. Разгрузил вещи, поставил на место привезённую кровать, приладил старый шкаф в углу комнаты. Делал всё молча, но основательно. Валентина иногда завидовала этому его спокойствию.
— Да его хоть на луну отправь, его и там всё устроит, — сказала она, глядя, как он приколачивает к стене полку.
Надя улыбнулась. Валентина тоже улыбнулась — той улыбкой, которая прятала боль. Потому что в душе у неё всё ещё сидела обида на Свету. За то, что она сделала. За то, что не спросила. За то, что живёт теперь в том самом доме, который Валентина уже успела полюбить, даже не увидев его.
Они не говорили об этом. Ни слова. Зачем?
Так семья Нади снова была вся рядом.
---
Девяностые помнят многие. Кто-то сейчас вспоминает те годы как самые сладкие, а кто-то помнит их горечь. Семьи Нади и Светы жили полегче, родителям пришлось сложнее.
Надя работала метеорологом, зарплаты давали хоть и с задержками. Юра, муж её, работал электриком и ходил по домам — ремонтировал бытовую технику. Деньги водились, хоть и не шиковали.
Света же с Сергеем работали на ферме. Каждый в то время выживал как мог — вот и они старались выжить. Сергей быстро нашёл общий язык с начальством. Договорились они так: Сергей крутит молоко через сепаратор прямо во время дойки. Часть себе, часть начальству. Начальство довольно — сметанка на столе каждый день, Сергей при деле. Сметану домой сначала носили банками, а потом уж вообще обнаглели и таскали ведром. Дома Света в стиральной машине сбивала масло, а потом везла его на рынок. Так и крутились.
Как-то сосед поделился с Валентиной карасями — много наловил.
— Эх, вкусны караси в сметане, — вздохнула Валентина.
И пошла в дом к Свете попросить немного сметаны для готовки. Света открыла дверь, увидела мать, улыбнулась.
— Мам, заходи.
Валентина переступила порог и сразу увидела — на столе стоят банки. Пять литровых банок сметаны. Света заметила взгляд матери, проследила за ним.
— Это для рынка, мам.
— Свет, я хотела попросить немного на карасей. Сосед угостил.
Света посмотрела на банки, потом на мать, потом снова на банки.
— Мам, понимаешь, у меня здесь ровно пять литров. Если я тебе дам, то будет неполная банка. Ни туда, ни сюда.
Валентина смотрела на дочь. На её лицо. На руки, которые не двигались, чтобы взять ложку и отлить хотя бы немного. Она смотрела и не верила. А потом улыбнулась — той же улыбкой, которой улыбалась, когда впервые переступила порог своего нового дома.
— Понимаю, дочка. Ладно, пойду я.
Она развернулась и пошла к выходу. Шаг, второй, третий. Дверь закрылась. Она шла по дороге, а слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — зачем? Их никто не видел.
"Как так получилось, — думала она, — что у меня выросла такая жадная дочь? Я же старалась воспитать. Я же говорила, что жадность — грех. Значит, она просто прятала это в себе, а теперь расцвело. И ведь Серёга такой же. Подобралась парочка".
Слухи доходили до Валентины. Люди осуждали Сергея — жаден, подхалим, всё гребёт под себя. При этом не гнушался откровенного подхалимства к начальству или к людям, от которых мог что-то поиметь. И сметану эту он крутил не только для себя, но и для тех, от кого зависело его место. Так и держался.
И всё-таки, несмотря ни на что, все они были одной семьёй. Валентина знала это, даже когда обида сжимала сердце. Вечером, когда она сидела на крыльце с чашкой чая, к ней прибежал внук. Сашенька, Надин сын. Подлетел, обнял за колени.
— Бабушка, я хочу карасей!
Валентина улыбнулась, погладила его по голове.
— Конечно, внучок. Будем жарить. Давай чистить вместе.
Она взяла ведро с рыбой, села на лавочку, посадила внука рядом. Он смотрел, как она ловко чистит карасей, и что-то рассказывал про свои игрушки. И в этот момент Валентина чувствовала только одно: они всё ещё семья. Несмотря ни на что. Ссоры, обиды, жадность — это всё останется, когда они уйдут. А пока они здесь, пока рядом, пока есть внуки, караси и этот маленький, неказистый дом с крепкой баней — всё остальное переживётся.
Так жили в те девяностые. Кто-то купался в сметане, а кто-то делил с родителями последнюю карамельку. И всё-таки, несмотря ни на что, все они были одной семьёй.