Сердце из красной фольги она заметила на своём столе ещё от двери и сначала решила, что ошиблась кабинетом. Букет тёмных роз лежал поперёк бумаг, наглый и неуместный, как чужая праздничная вещь, по ошибке забытая на её столе. Ольга подошла бочком, готовая к любому подвоху. Утро и без этих роз вышло такое, что хоть возвращайся в кровать.
А начиналось всё в сугробе.
Снег шёл всю ночь, дворовые тропки к рассвету исчезли под белым, и двоих младших, Тёму и Соню, пришлось тащить к садику чуть ли не за шкирку. Машину из-за ночного снега она бросила у дороги, во двор было не въехать. Ольга глядела под ноги, чтобы колючая крупа не сыпалась в ботинки, и не увидела встречного. Они столкнулись плечами. Он устоял, она плюхнулась в снег, а из его варежки выпорхнул и поплыл по ветру большой красный шар в форме сердца.
«Спасибо, праздничек», подумала она, отряхиваясь.
С любовью у Ольги в последнее время было туго. Не с той, что к мужчинам, эту она давно похоронила вместе с Андреем, а с самой простой, к собственным детям. Их полагается любить без оглядки, а у неё внутри жили только усталость, раздражение и тяжесть, которую не снимали никакие выходные. Однажды, ещё беременная пятым, она расслышала, как соседка по площадке выговаривает мужу: мол, плодят на пособия, а ребятня по подъездам неприкаянная. Ольга тогда долго глотала слёзы в прихожей. Она ведь не бросала детей ни на день: сперва выручала мать, потом скидывались на няню, лишь бы не уходить с работы насовсем. Уйдёшь, а кем потом вернёшься, никем. Расчёт оправдался: после смерти Андрея зарплаты на всех кое-как доставало, а вдовью пенсию она не трогала, копила детям на разбег во взрослую жизнь. Вот только тянуть пятерых одной оказалось тяжелее, чем она думала про себя в самые тёмные ночи.
Мужчина поднял её из сугроба за локоть.
— Виноват, заговорился сам с собой, вас и проворонил.
В ней схлестнулись досада, что этакий медведь чуть не сшиб её с ног, и совесть за упущенный шарик. Совесть взяла верх.
— Это я ворон считала. Жалко, девушке ведь несли.
Он проследил, как красная точка тает в сером небе, и пожал плечами.
— Дочери. Куплю новый, делов-то. А этот пускай синицам достанется, им тоже праздник.
И тут Ольгу прорвало, без всякого повода брызнули слёзы. Незнакомец совсем растерялся, затоптался, не зная, куда девать большие руки.
— Простите, я не нарочно, всхлипнула она.
— Да бог с ним, с шариком. Случилось у вас чего?
Ныть посторонним Ольга не умела и про свою вдовью ораву помалкивала. Но этот был чужой до самого донышка, а сил держать лицо не осталось, и слова посыпались сами.
Он дослушал, не перебив ни разу, а после вздохнул:
— Вам бы с моей супругой за чаем посидеть. Она третьего выпрашивает, а я ей: погоди, поживи в охотку, двое едва из пелёнок. Не подумайте, детишки это счастье, я и сам третьего не прочь, только... Эх, всё не то говорю. Утешитель из меня, как из валенка сапог.
— Бросьте, отмахнулась Ольга. — Я ведь сама на них гляну и думаю: должна же любить до беспамятства. А внутри пусто да колюче. И куда подевалась та любовь, ума не приложу.
— Никуда не делась, ответил он на удивление твёрдо. — Снегом её замело, вот как эту дорожку. А приходите весной, тут вдоль обочины мать-и-мачеха первой пробивается. Сквозь самый лёд лезет, жёлтая, упрямая.
Кажется, она поняла, на что он намекает. Полегчало не сильно, но где-то под рёбрами впервые за зиму тренькнуло.
Он довёл её до машины и зашагал за новым шаром, а Ольга, промокнув размазанную тушь, поехала на службу. На душе скребло. В такой день когда-то её ждали то записка под дворником, то цветы на заднем сиденье. Четыре года, как Андрея нет, и каждый февраль теперь приносит только эту глухую пустоту. А впереди ещё планёрка, где начальник отдела Лосев будет нудеть про показатели, и от одной мысли о нём сводило зубы.
Так вот, розы. Кабинет всё же оказался её, и к букету была приколота карточка.
«Не отважился бы ни за что, но если не теперь, то уже никогда. В твоих глазах я тону, как в небе, а улыбнёшься, и у меня внутри проясняется. Поужинаем? Л.»
Ольга торопливо перебирала всех на «Л» и не верила глазам. Ниже значились ресторан и время, семь вечера. Лёня, Лёва, Лёша. Имена такие в отделе водились, но никто к ней никогда не подкатывал. С Лёней вышло бы забавно: в него она однажды чуть не влюбилась, как раз перед пятой беременностью. Только выползла из декрета, дома с мужем разлад, хотелось хоть капельку лёгкости. Лёня, новенький, улыбчивый, пару раз звал обедать, и под ложечкой у неё что-то трепетало. А после тест показал, что трепещут не крылышки, а её безотказный организм, опять некстати настроившийся плодоносить. С пятым влюблённость испарилась, тут ещё слёг Андрей, и Лёня выветрился из головы начисто.
День напролёт она прикидывала, ехать или нет. Косилась на Лёню, Лёву и Лёшу, но все трое держались ровно, как обычно. Розыгрыш? Да и куда ей свидание, на кого детей кинуть? Мать шестой год не переступает порога, на няню в кошельке пусто, старшая сама умчит гулять. Значит, никуда она не пойдёт, и думать нечего.
Вечером Соня с Тёмой сунули ей по кривому бумажному сердечку, сегодня и в саду валентинки клеить учат. Ольга упаковала малышню в комбинезоны, повезла домой и опять вспомнила того утреннего, с шаром. И ведь у неё всё могло сложиться так же. От этой мысли в глазах снова защипало.
Дома пахло жареной картошкой и компотом из вишни. Старшая, Даша, объявила: мальчик, по которому она сохла, позвал гулять её же подругу, так что и подруги теперь нет, и кавалера не предвидится, и вообще к лучшему, потому что прыщ на лбу за сутки только обнаглел. По такому случаю она надумала сготовить ужин. Средние, Катя с Гришей, тем временем оттёрли с тумбочки фломастеры и прибрались; Гриша, гордый своими девятью годами, важно доложил, что сам помыл сковородку. У Ольги защемило в горле. Она сгребла детей в охапку и вдруг поняла ясно, до мурашек: любит. Не только сейчас, пока они паиньки, а всегда, насквозь. Из шкафа было выужено чёрное платье, которое она сто лет не надевала и боялась, что не сойдётся на спине, у Даши одолжены духи, у Кати блеск для губ.
— Мать на свидание собралась! просияла Даша.
Тёма ударился в рёв, пришлось клясться, что она мигом обернётся.
Ехала Ольга вся на иголках. Чудно: спешишь к тому, кого знаешь, а к кому именно, загадка. Вроде жребия на работе под Новый год, когда тянешь, кому готовить подарок. Лёне или Ваське из снабжения собрать легко, а вот вытащи она того же Лосева, начальника, так разве что банный веник ему и сгодился бы, до того он смахивал на сурового вахтёра, что и в жару не снимает кителя.
В зале, сообразив, что не знает даже, на чьё имя бронь, она уж совсем нацелилась улизнуть, и тут увидела его. Лосева. Стоял по стойке смирно, ел глазами входную дверь. Заметив Ольгу, налился краской, но взгляда не увёл. Лосев. На «Л». У неё похолодело внутри. Этот сухарь? Небо в глазах? Что за балаган он затеял? Отступать было поздно.
— Думал, не придёшь, выговорил он.
На «ты» они сроду не были. Но Ольга решила, что от такого дня жди чего угодно, выдохнула и пошла за официанткой к окну. С потолка свисали бумажные сердца всех мастей, и ей подумалось: под такими висюльками впору сидеть Даше, а не ей, старой клуше. Сбежать бы. Эх, не догадалась подучить дочь позвонить и крикнуть, что дома потоп.
Беседа не вязалась. Лосев то частил, то замолкал и смотрел так жалобно, что приходилось через силу его вытягивать. Всё это пахло ошибкой. Хотелось не стейк ковырять, а нестись прочь. «Ну случись хоть что-нибудь, мысленно заклинала Ольга. — Пусть младшие изрисуют обои, пусть Дашина изменница одумается и позовёт мириться».
Накликала. На третьем кусочке телефон зазвонил, и на экране вспыхнуло имя старшей. Ольга чуть не подпрыгнула от радости.
— Простите, дети, надо ответить.
Она к тому времени уже расписала Лосеву всё своё многодетное хозяйство, рассчитывая, что он сам свернёт вечер. А он, наоборот, размяк: рос-де единственным ребёнком и всю жизнь грезил о большом галдящем доме.
В трубке захлёбывалась Даша.
— Мам, пожар! Гришка гренки надумал жарить, масло как полыхнёт...
Ольгу прошило холодом. Кровь будто разом ухнула вниз, к самому сердцу, и оно заколотилось где-то в горле.
— Что у вас? привстал Лосев.
— Горим, одними губами сказала она.
Дальше он повёл себя так, что Ольга и не ждала. Спокойно, по-военному. Левой рукой подзывал официантку и тянул карту, правой набирал пожарных, на ходу выпытывал адрес и тут же диктовал детям в трубку: обуться, всем на улицу, барабанить к соседям, и упаси бог хвататься за вещи.
Гнали к дому минут пятнадцать, не больше. Красная машина уже мигала у подъезда, соседи кучковались вокруг зарёванной малышни, из кухонного окна тёк дым. «Никогда, слышишь, никогда больше не подумаю, что разлюбила их», твердила про себя Ольга, прижимая детей и не понимая, откуда на их плечах чужие шапки и куртки. Добрых людей на свете всё-таки больше — в это ей хотелось верить даже сейчас.
Полыхнуть толком не успело: выгорела кухня, по комнатам расползся горький чад. Даже кошку Даша уволокла на руках.
— Тут не переночуешь, рассудил Лосев. — Да и ремонт затевать. Едем ко мне.
— В каком это смысле? оторопела Ольга.
Он посмотрел прямо, без отвода глаз.
— В каком сама пожелаешь. Хоть до утра перекантоваться. Хоть подольше.
Дети только теперь его разглядели и уставились во все глаза. Тёма было снова собрался хныкать, Гриша набычился, Соня деловито спросила, есть ли у дяди мультики.
— И мультики, и кот, и пёс, пообещал Лосев. — Ну так что, по машинам?
— Какой ещё пёс? буркнул Гриша, не разжимая бровей.
«Чисто Андрей в детстве», с теплом подумала Ольга.
— Такса, сказал Лосев, и она сразу поняла: всё, Гришка сдался. Именно таксу он канючил у неё весь последний год.
Старшая первой смекнула, куда дует ветер.
— Так, я за вещами. Тёма, кончай сырость разводить, пошли твои машинки складывать.
Ольга поймала взгляд дочери, и та подмигнула ей совсем по-взрослому, по-бабьи. Растёт ведь не по дням. А Андрею этого уже не застать.
— Ладно, выдохнула Ольга. — Переночуем, спасибо. Утром голова будет свежее.
— Мам, в небо глянь! завопила средняя, Катя.
Над крышами медленно плыл чей-то красный шар-сердце, упущенный, совсем как тот, утренний. Ольга задрала голову и улыбнулась.
— Видишь, и синицам сегодня праздник.
Лосев тихонько отыскал её ладонь. Рука была тёплая, мягкая, совсем чужая. Но отнимать свою Ольга не торопилась.