— Десять тысяч рублей, Света, это не деньги, это тьфу, две поездки в супермаркет за сыром и туалетной бумагой, а маме в Белгороде крышу после града латать надо, — Толя зачерпнул из тарелки густой курячий бульон, с шумом втянул его в себя и вытер губы рукавом старой фланелевой рубашки. — Она у меня женщина пожилая, заслуженный учитель, между прочим. Ей опора нужна, а не твои капризы.
Светлана посмотрела на мужа сквозь стекло очков для чтения. Конец июня выдался таким душным, что даже шторы на кухне, казалось, прилипли к оконным рамам. На плите лениво остывала кастрюля с компотом из черешни, по подоконнику полз сонный шмель, а в раковине громоздилась гора тарелок, оставленная младшим поколением. Семейная идиллия, завернутая в тридцать лет совместной жизни, трещала по швам из-за банального квартирного вопроса.
— Твоей маме, Толечка, крышу латали в прошлом году, — Света аккуратно сложила газету с кроссвордами. — И в позапрошлом. У меня такое ощущение, что у Валерии Марковны над головой не шифер, а филиал космодрома Байконур, который постоянно требует модернизации. А ничего, что Глебу за семестр платить через месяц? А Ане на дипломный костюм надо?
— Глеб твой обалдуй, пусть на подработку идет, — отрезал Толя, выуживая из солонки крупный кристалл соли. — В его годы я уже вагоны разгружал. А Аня обойдется без костюма, у нее этих шмоток из секонд-хенда три шкафа забито, скоро дверь не закроется. Мама — это святое. Она нас вырастила.
— Она вырастила тебя, Толя. А меня вырастила моя мама, которая, к слову, оставила мне однокомнатную квартиру на Мытной. И эта квартира, если ты забыл, сдается. И деньги эти всегда шли на зубы детям, на зимнюю резину для твоей же развалюхи и на сапоги.
— Вот именно, — Толя победоносно поднял указательный палец, испачканный в горчице. — Квартира добрачная. Доход с нее — чистая прибыль, считай, с неба упала. А у мамы пенсия — курам на смех. Ты должна проявить женскую солидарность и уважение к возрасту. Я уже позвонил жильцу, Сереге, сказал, чтобы он со следующего месяца переводил деньги напрямую на карту Валерии Марковны. Я сын или где?
Света замерла. Внутри у нее что-то тихонько звякнуло, как хрустальная рюмка из чешского гарнитура, которую Полина разбила в три года. Тридцать лет она была идеальной женой: терпела Толину привычку хранить в карманах брюк использованные зубочистки, пекла его любимые ватрушки, зашивала его вечные треники. Но перевод ее личных, кровных денег свекрови без ее ведома — это уже был не просто переход границ. Это была аннексия суверенной территории.
— Ты сын, Толя, — Света встала, взяла со стола пустую тарелку мужа и с грохотом опустила ее в раковину. — Но ты сын своей мамы за свой счет. А за мой счет ты можешь быть только свободным мужчиной на пороге загса с заявлением о разводе.
В кухню, шаркая тапками, вошла Аня. Ей был двадцать один год, и вся ее жизнь сейчас состояла из подготовки к госам и страданий по поводу «неразделенной любви к экзистенциализму».
— Мам, а где мои белые джинсы? — спросила Аня, не глядя на родителей и ковыряясь в телефоне. — Мне на встречу надо. И дайте две тысячи, у Глеба день рождения скоро, мы скидываемся на подарок.
— Джинсы в стирке, денег нет, — отрезала Света. — Спрашивай у отца. У него сегодня день невиданной щедрости, он белгородское ЖКХ спонсирует.
— Какое ЖКХ? — Аня наконец подняла глаза. — Пап, ты опять бабушке все деньги отправил? А как же мой выпускной? Мы же договаривались, что с аренды квартиры на Мытной мне купят туфли!
— Туфли подождут, — буркнул Толя, поспешно вставая из-за стола. — Развелось тут эгоистов. Маме тяжело, у нее давление!
Он ретировался в комнату, громко хлопнув дверью. Из детской донесся приглушенный бас Глеба — двадцатилетний сын, судя по звукам, опять пытался настроить гитару, на которой знал ровно три аккорда. Полина, семнадцатилетняя выпускница, сидела в коридоре на пуфике и красила ногти в ядовито-зеленый цвет, распространяя по всей квартире запах ацетона.
«Людмила Прокофьевна в таких случаях шла в бой с открытым забралом», — подумала Света, вытирая руки полотенцем. Ей вспомнился фильм «Служебный роман» и то, как героини умели держать удар. Света не была Людмилой Прокофьевной, она была старшим экономистом на пенсии, умеющим считать каждую копейку. И баланс в ее семейном бюджете категорически не сходился.
Вечером того же дня в квартиру без предупреждения приехала сама Валерия Марковна. Она жила в Белгороде, но три дня назад прибыла в столицу «поправить здоровье» и остановилась у своей сестры на окраине. Однако инспектировать семью сына она считала своим священным долгом.
Валерия Марковна вошла в квартиру как законный судебный пристав — грузная, в неизменном люрексном кардигане, несмотря на июньский зной, и с сумкой-тележкой, в которой, судя по звукам, везли стеклотару.
— Светочка, деточка, — запела свекровь прямо с порога, протягивая руку для поцелуя, которого никто не собирался совершать. — Ой, как у вас душно. Окна открывать надо, вентиляция же совсем не работает. Толечка! Сыночка, вынеси сумку, я вам там гостинцев привезла — укропчик с огорода, свеженький, вялый немножко, но в суп пойдет.
Толя выскочил из комнаты, сияя как начищенный самовар.
— Мама! Ну зачем ты тяжести таскаешь! Света, налей маме чаю, она с дороги.
Света молча налила чай. Свекровь уселась на самый прочный стул и критически осмотрела кухню. Ее взгляд задержался на холодильнике, где магниты из Турции соседствовали с расписанием Глебовых экзаменов.
— Толечка мне сказал про квартиру на Мытной, — начала Валерия Марковна, аккуратно беря тремя пальцами сушку из вазочки. — Светочка, ты не думай, я ведь не для себя. Мне на операцию надо, на суставы. Старость — не радость, как говорится в известном фильме, «жить захочешь — не так раскорячишься». А Сережа, жилец ваш, парень исполнительный. Он мне уже позвонил, подтвердил, что в конце месяца тридцать пять тысяч переведет мне на книжку.
Света медленно села напротив. Дети притихли в своих комнатах, даже гитара Глеба замолчала. Конфликт поколений переходил в фазу открытых переговоров на высшем уровне.
— Валерия Марковна, — спокойно сказала Света. — Сережа парень исполнительный, но договор аренды подписан со мной. И карточка в договоре указана моя. Толя погорячился.
Свекровь тут же изменилась в лице. Сушка замерла на полпути к ее рту. Обаятельная пожилая учительница мгновенно превратилась в директора школы, обнаружившего курящих десятиклассников за гаражами.
— То есть как погорячился? — Валерия Марковна посмотрела на сына. — Анатолий, ты что же, в собственном доме слова не имеешь? Я думала, ты мужчина, глава семьи. А ты, оказывается, у жены на побегушках?
— Мама, ну что ты такое говоришь, — засуетился Толя, багровея ушами. — Света просто еще не все поняла. Мы же... ну, надо поморгать, войти в положение. У тебя же суставы!
— Мои суставы тридцать лет твою семью на ногах держали! — патетически воскликнула свекровь. — Когда вы этот гарнитур покупали, кто вам пять тысяч рублей советскими деньгами давал? Я! Из своих кровных, со сберкнижки сняла! А теперь мне на старости лет крышу починить не на что!
— Валерия Марковна, те пять тысяч мы вам вернули через год, когда Толя премию получил, — Света даже не повысила голоса. — И кухонный гарнитур этот мы давно выбросили, вместо него вон, икеевский стоит, за который мы кредит три года выплачивали, пока вы в санатории в Кисловодске отдыхали.
— Ах так? — Валерия Марковна встала, опираясь на стол так, что чашки зазвенели. — Анатолий! Я ноги моей здесь больше не будет! Ты воспитал эгоистку и детей такими же вырастил! Полина вон прошла мимо, даже «здравствуйте» не сказала, вся в зеленых ногтях, тьфу, срам какой! Аня твоя взрослая кобыла, а все у матери на шее сидит!
Свекровь подхватила свою тележку и, шумно дыша, направилась к выходу. Толя побежал за ней, на ходу пытаясь поймать ее за рукав кардигана и умоляя остаться. Хлопнула входная дверь.
В кухне повисла тишина. Через минуту вернулся Толя. Лицо у него было цвета спелого помидора, глаза горели праведным гневом.
— Ну что, довольна? — прошипел он. — Мать довела! Ей плохо, у нее гипертонический криз сейчас начнется на остановке! Ты черствая, сухая женщина, Света! Все, мое терпение лопнуло. Раз ты так с моей матерью, то и я с твоими детьми возиться больше не обязан. Я со следующего месяца свою зарплату буду откладывать маме на лечение. А вы тут как хотите, так и выкручивайтесь на свои копейки!
Он ушел в спальню и закрылся изнутри.
Света осталась одна на кухне. Она посмотрела на кастрюлю с компотом, на грязную чашку из-под свекровиного чая. В голове крутилась мысль: «Ну вот и поговорили». Финансовый ультиматум был поставлен. Толина зарплата инженера на заводе составляла добрую половину их общего бюджета. Если он заберет свои деньги, им едва хватит на коммуналку и базовый набор продуктов. Глебова учеба повисала в воздухе.
Следующие три дня прошли в режиме холодной войны. Толя демонстративно покупал себе в магазине отдельную колбасу, прятал ее в холодильнике за банкой с майонезом и ел по ночам, шурша пакетами. Дети ходили на цыпочках. Полина перестала красить ногти в коридоре, а Глеб устроился ночным сторожем в аптеку, но заработал там за первую неделю всего три тысячи рублей, которые тут же потратил на новые струны и кеды.
Света поняла: пора действовать. Мужская солидарность Толи и его мамы должна была разбиться о суровую экономическую реальность.
В пятницу вечером, когда вся семья, включая Толю, соблазненного запахом жареной рыбы, собралась на кухне, Света выложила на стол большую амбарную книгу в кожаном переплете. Эту книгу она вела еще с тех времен, когда дефицит считался нормой жизни.
— Итак, семейный совет, — Света постучала ложкой по стакану. — Поскольку Анатолий Степанович объявил о переходе на раздельный бюджет и передаче своих доходов в пользу Белгородской области, мы вводим новые правила общежития.
Толя хмыкнул, но колбасу из рук не выпустил.
— Пожалуйста, Света, развлекайся, — снисходительно сказал он. — Посмотрим, как ты запоешь, когда за квартиру счет придет.
— За квартиру счет придет на мое имя, Толя, потому что собственник я, — Света открыла книгу. — И платить за нее буду я. Но! Поскольку ты у нас теперь гость и спонсор сторонних организаций, давай посчитаем твои расходы в этом доме. Начнем с малого. Аня, Глеб, Полина, пишите.
Дети с интересом вытащили ручки. Они почуяли, что вечер перестает быть томным.
— Пункт первый: аренда койко-места в спальне, — Света посмотрела на мужа. — Площадь комнаты четырнадцать метров. Твоя половина кровать — семь метров. С учетом износа матраса и использования постельного белья, которое, к слову, стираю и глажу я, это будет стоить тебе десять тысяч рублей в месяц. Со скидкой на супружеский стаж — девять с половиной.
— Ты с ума сошла? — Толя подавился колбасой. — Какое койко-место? Я здесь прописан!
— Прописка дает право пользования, а за сервис надо платить, — парировала Света. — Пункт второй: коммунальные услуги. Вода, свет, газ. Ты любишь мыться в ванной по полтора часа, напевая песни Кобзона. По счетчикам на тебя уходит треть всей воды. С тебя три тысячи рублей.
— Мам, а интернет? — подал голос Глеб. — Папа вчера весь вечер смотрел ролики про рыбалку в Full HD, у меня сеть лагала.
— Молодец, Глеб, записывай: интернет для папы — пятьсот рублей, — Света перевернула страницу. — Теперь самое интересное — питание. Толя, ты объявил, что покупаешь еду сам. Прекрасно. Но ты пользуешься моим холодильником «Атлант», который потребляет электроэнергию и требует периодической мывки. Аренда полки в холодильнике — полторы тысячи рублей в месяц. Использование газовой плиты для разогрева твоей отдельной колбасы — еще пятьсот.
Толя встал, его лицо выражало крайнюю степень изумления, смешанную с подступающим ужасом.
— Света, это рэкет! Это незаконное предпринимательство! Я на тебя в суд подам!
— Подавай, Толечка. Суд первой инстанции в лице твоей мамы тебе обязательно поможет, — Света захлопнула книгу. — Итого с тебя шестнадцать тысяч пятьсот рублей за июнь. Деньги вперед, иначе завтра на твоей половине кровати будут лежать коробки с зимней обувью, а замок в спальню я сменю. Ключ у Сережи с Мытной возьму, у него как раз кум слесарь.
— Да ты... да вы... — Толя посмотрел на детей, ища поддержки. Но Полина увлеченно разглядывала свои новые ногти, а Аня с Глебом синхронно кивали головами, как китайские болванчики. Конфликт поколений неожиданно разрешился в пользу материнского капитала.
Толя хлопнул дверью спальни так, что с полки в коридоре упала старая Толина кепка.
На следующий день на Мытной произошла встреча, которая окончательно расставила все точки над «i». Света поехала забирать деньги у жильца Сережи лично, не доверяя телефонам. Сережа, приличный мужчина сорока лет, занимающийся ремонтом автомобилей, встретил ее в дверях с виноватым видом.
— Светлана Николаевна, тут такое дело... Мне ваш Анатолий звонил, кричал, что если я его маме деньги не переведу, он меня с полицией выселит. А потом его мама звонила, Валерия Марковна, требовала еще пять тысяч сверху «за амортизацию стен». Я, честно говоря, с ума чуть не сошел.
Света улыбнулась своей самой доброй улыбкой, которой обычно встречала налоговых инспекторов.
— Сереженька, успокойтесь. Анатолий Степанович у нас временно переведен на должность младшего помощника старшего дворника в нашей семье. Вот вам новый договор, тут только моя подпись. И карта моя. А если кто еще позвонит — говорите, что квартира продана гражданам ближнего зарубежья под склад капусты.
Сережа с облегчением вздохнул и отсчитал купюры.
Когда Света вернулась домой, на кухонном столе ее ждал сюрприз. Там лежала аккуратная стопочка денег — ровно шестнадцать тысяч пятьсот рублей. Рядом сидел Толя, притихший, в чистой футболке и даже побритый. На плите стояла сковорода с покупными пельменями, которые он явно пытался поджарить, но они прилипли к дну.
— Вот, — буркнул Толя, не поднимая глаз. — За койко-место и холодильник. Маме я позвонил, сказал, что Сережа отказался переводить деньги, пригрозил судом. Она... в общем, она сказала, что обойдется без крыши, ей соседи брезентом затянули.
Света взяла деньги, пересчитала и аккуратно положила в карман фартука.
— Ну вот и чудно, — сказала она, садясь за стол. — Пельмени сними с огня, обалдуй, они уже в уголь превращаются. А на дипломный костюм Ане мы завтра поедем покупать. Из твоих шестнадцати тысяч как раз останется.
Казалось бы, справедливость восторжествовала, покой вернулся в отдельно взятую московскую квартиру, а Валерия Марковна осталась со своим брезентом в Белгороде. Но Света слишком хорошо знала свою свекровь, чтобы поверить в столь легкую победу.
Спустя неделю, когда июнь уже готовился передать права июлю, на телефон Свете пришло странное сообщение от жильца Сережи: «Светлана Николаевна, тут к нам в квартиру какая-то женщина с чемоданами заселяется. Говорит, что она новая хозяйка и у нее есть дарственная от Анатолия. Что делать?». Света медленно опустила телефон на стол и посмотрела на Толю, который в этот момент мирно пил чай с сушками, даже не подозревая, какая буря сейчас разразится над его головой.
— Толя, — Света положила телефон на скатерть экраном вверх. Текст сообщения от Сережи светился зловещим синим светом. — Скажи мне, дорогой, а давно ли ты у нас стал практикующим нотариусом? Или, может, ты тайком окончил курсы юных фокусников и научился переписывать чужую недвижимость легким движением руки?
Толя подавился сушкой. Он закашлялся, замахал руками, и Глеб, как раз проходивший мимо с гитарой, сочувственно похлопал отца по спине.
— Ты чего, Свет? — прохрипел Толя, вытирая слезы. — Какая недвижимость? Я чертежи для завода проверяю, у меня от этих цифр и так голова кругом.
— А такая, Толечка. Твоя мама прямо сейчас штурмует мою квартиру на Мытной с чемоданами наперевес. Сережа пишет, что у нее на руках какая-то бумажка, которую ты гордо назвал «дарственной». Рассказывай, пока я не вспомнила, где у нас хранится тяжелая чугунная сковорода, доставшаяся мне от бабушки.
Выяснилось все за пять минут. Оказывается, обиженная Валерия Марковна неделю назад так насела на сына по телефону, обвиняя его в безволии и «предательстве материнских суставов», что Толя не придумал ничего лучше, как составить на обычном листе в клеточку шуточную, по его мнению, бумагу. Написал: «Я, Анатолий Степанович, дарю маме право владения и распоряжения...» — и далее по тексту, чтобы просто успокоить родительницу. Кто же знал, что заслуженный учитель СССР воспримет этот филькин грамоту как руководство к немедленному захвату территории?
— Одевайся, — скомандовала Света, срывая с вешалки сумку. — Глеб, Аня, за мной. Будем проводить сеанс практического разоблачения магии.
До Мытной добирались на Толиной развалюхе. Машина чихала, в салоне пахло старыми освежителями воздуха в форме елочек, а Толя всю дорогу молчал, вжав голову в плечи. Он прекрасно понимал, что «кухонная дипломатия» закончилась и впереди его ждет трибунал.
Возле подъезда на Мытной их уже ждал Сережа. Вид у него был помятый, как у человека, который три часа держал оборону против превосходящих сил противника.
— Светлана Николаевна, слава богу! — подбежал он к машине. — Она там в коридоре забаррикадировалась. Сказала, что Сережи тут больше не живут, а будут жить «законные владельцы». Соседи уже в щелочку смотрят.
Семья дружно поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, а изнутри доносился зычный голос Валерии Марковны, которая уже вовсю хозяйничала:
— Чайник у вас, Сережа, допотопный. Накипи — на палец. Светочка за порядком совсем не следит, сразу видно. Толечка, сынок, заходи!
Света вошла первой. Валерия Марковна сидела на диване в окружении трех огромных клетчатых сумок, с какими в девяностые ездили челноки. На журнальном столике лежал тот самый листок в клеточку, придавленный сверху хрустальной пепельницей.
— Валерия Марковна, добрый день, — Света аккуратно сняла очки, положила их в футляр и взяла листок со стола. — Ознакомилась с вашим манифестом. Скажите, а почему написано на листочке в клеточку? В линейку было бы как-то официальнее, все-таки вы филолог.
— Ты мне зубы не заговаривай, Светлана! — свекровь гордо расправила плечи и поправила свой неизменный люрексный кардиган. — Сын имеет право распоряжаться семейным имуществом. Он мне эту квартиру отписал в счет будущих алиментов на мое содержание. Я имею право!
— Мама... — робко подал голос Толя из-за спины Светы. — Я же это... ну, просто чтобы ты не расстраивалась написал. Это же не документ. У Светы право собственности в МФЦ зарегистрировано, понимаешь?
— Молчи, Анатолий! — прикрикнула на него мать. — Тебя жена совсем под каблук загнала, смотреть тошно. Я сюда приехала, чтобы порядок навести. Буду жить здесь, а Сережа ваш пусть съезжает или платит мне лично в руки, без всяких ваших грабительских процентов!
Дети — Аня и Глеб — переглянулись. Конфликт поколений достиг своего апогея. Но Света не собиралась устраивать драму с криками и вызовом полиции. Она была старшим экономистом и знала, что любой юридический абсурд лучше всего лечится сухой бухгалтерией.
— Хорошо, Валерия Марковна, — Света присела на край кресла. — Давайте по закону. Раз вы считаете эту квартиру своей на основании Толиной записки, то и все обязательства по ней переходят к вам. Глеб, доставай калькулятор на телефоне.
Глеб с готовностью вытащил мобильный.
— Начнем с того, — продолжила Света, — что на этой квартире висит долг за капитальный ремонт за последние три года. Мы его как раз собирались закрыть с июньских денег. Там набежало сорок две тысячи рублей. Записывай, Глеб.
— Записал, мам.
— Далее, — Света посмотрела на свекровь, у которой на лице появилось первое легкое замешательство. — Проводка здесь старая, алюминиевая. Вчера Сережа жаловался, что розетка на кухне искрит. Вызов электрика и полная замена кабеля по нынешним ценам — это еще тысяч тридцать пять. Вы же не хотите, чтобы ваша новая собственность сгорела?
— Какая проводка? — насупилась Валерия Марковна. — Толя сам сделает, он же инженер!
— Толя инженер по технике безопасности на заводе, он умеет только плакаты «Не влезай — убьет» вешать, — отрезала Света. — А за работу надо платить специалистам. Плюс налог на имущество физических лиц, который придет в конце года — еще тысячи четыре. Итого, Валерия Марковна, чтобы вступить в права владения прямо сейчас, вам нужно выложить восемьдесят одну тысячу рублей. У вас с собой наличные или на карту переведете?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как Сережа на кухне тихонько кашлянул в кулак, сдерживая смех.
Валерия Марковна посмотрела на сына, потом на внуков, потом на калькулятор в руках Глеба. Восемьдесят тысяч для ее белгородского бюджета были суммой астрономической — это примерно четыре ее пенсии.
— Толечка... — неуверенно протянула она. — А почему ты мне про долги ничего не сказал?
— А потому что Толечка в облаках витает, — Света встала и забрала листок в клеточку, демонстративно разорвав его пополам. — В общем так, дорогие мои родственники. Шоу окончено. Сережа остается здесь жить и платить мне, потому что у нас официальный договор. Анатолий Степанович едет домой и весь июль вместо отпуска на даче делает ремонт в нашей ванной — красит стены и меняет смеситель, раз уж у него так много лишней энергии. А Валерия Марковна...
Света повернулась к свекрови и смягчила тон:
— А Валерии Марковне мы прямо сейчас покупаем билет на вечерний поезд до Белгорода. Нижнее место, в купе с кондиционером. И Толя из своей заначки оплатит вам этот билет и еще пять тысяч сверху даст на покупку нового шифера у ваших местных мастеров. На этом наша благотворительная программа закрывается.
Свекровь молчала минуты две. Ее авторитет был разрушен, но перспектива получить купейный билет и наличные на шифер без необходимости платить мифические долги за проводку показалась ей вполне разумным компромиссом.
— Ну... раз уж тут такие долги... — проворчала Валерия Марковна, поднимаясь с дивана. — Толя, помоги сумки вынести. Ишь, расписали тут — восемьдесят тысяч. Грабеж средь бела дня.
Спустя два часа вокзал встретил их шумом и запахом разогретого асфальта. Валерию Марковну благополучно погрузили в вагон. На прощание она сухо кивнула Свете и погрозила пальцем Толе: «Слушай жену, обалдуй, она у тебя хоть и вредная, но считать умеет».
На обратном пути в машине Толя осторожно косился на Свету.
— Свет, ты правда про долг за капремонт придумала? — тихо спросил он, когда они остановились на светофоре. — У нас же там все уплачено было.
— Конечно, придумала, — Света улыбнулась, глядя на вечернюю Москву. — Но согласись, Толечка, экономический подход работает гораздо лучше, чем семейные скандалы. Так что завтра с утра жду тебя в строительном магазине. Будем выбирать краску для ванной. И не дай бог тебе перепутать колер!