К вечеру деревня притихла.
Стояла середина лета — самое время белых ночей, когда солнце только присядет за горизонт, подумает немного и снова лезет вверх. В такую пору не спится. Душно. Пахнет разнотравьем, речной сыростью, дымом от дальних костров. Где-то за лесом, на дальних полянах, молодёжь уже собиралась — седьмое июля, Иванов день, Купала. Будут жечь костры, плести венки, пускать по воде. Саня в эти игрища давно не верил, да и возраст уже не тот — сорок четыре, хозяйство, жена, корова, огород. Какие уж тут венки.
Но что-то тянуло.
Саня вышел из дому, когда солнце уже скатилось за зубчатую стену ельника. Жена, Нина, возилась на кухне — перебирала ягоду, сказала что-то вслед, он не расслышал. Пошёл к реке просто так, без цели. Может, голова болела. Может, тоска подступила — та самая, глухая, что приходит в белую ночь и не даёт уснуть до рассвета.
У реки горел костёр.
Саня остановился. Костёр был не деревенский — в стороне от обычного места, метрах в трёхстах ниже по течению, на галечном мысу. Одинокий огонь. У огня сидел человек.
«Пришлый», — подумал Саня. — «Туристы, что ли? Или рыбаки заезжие...»
Ноги сами понесли в сторону костра. Не из любопытства даже — из какого-то непонятного беспокойства. Будто ждали его там.
Человек у костра был немолод. Лет, может, шестьдесят, а может, и больше — не поймёшь. Высокий, сухой, с длинными седыми волосами, перехваченными кожаным шнурком. Одет не по-здешнему: тёмный плащ, хоть и лето, сапоги добротные, кожаные, с высоким голенищем. Лицо спокойное, тёмное от загара, глаза блестят. Перед ним на углях стоял котелок — кипятил воду.
— Здорово живёшь, — сказал Саня, подходя.
Человек поднял глаза, кивнул.
— Садись. Чай будешь?
— Можно.
Саня присел на корягу. Помолчали.
— Издалека? — спросил Саня.
— Издалека.
— По делу или так?
Человек усмехнулся краем рта.
— По делу. Сегодня ночь такая. Купальская. Раз в году хожу.
Саня насторожился. Говорил пришлый странно. Не то чтобы угрожающе — а как-то... значительно. Будто каждое слово имело вес.
— Чего ж в нашей глухомани? — осторожно спросил Саня. — У нас тут чудес не бывает.
— Бывают. Ещё какие. Только вы их не замечаете.
Он снял котелок с огня, плеснул заварки в кружку, протянул Сане. Кружка была глиняная, тёплая. Пахло травами — не магазинным чаем, а чем-то лесным, диким.
— Пей. И говори, чего хочешь.
— В каком смысле? — Саня кружку взял, но пить не стал.
— В прямом. Желание загадывай. Сегодня можно.
Саня хмыкнул.
— Ты что ж, колдун?
— Нет. Я просто тот, кто слушает.
— А толку?
— Толк будет, если желание настоящее. Не для бахвальства, не для зависти — а изнутри. То, о чём молчишь годами.
Саня отхлебнул чай. Горячий, терпкий, с горчинкой. И вдруг внутри что-то дрогнуло. Будто открылась дверца, о существовании которой он и сам забыл.
Он подумал о своей жизни. Дом крепкий, Нина — баба хорошая, хозяйство справное. Но... чего-то не хватало. Всегда не хватало. Будто жил он не своей жизнью, а какой-то примерной. Как все. А хотелось размаха. Чтобы не думать на старости: «Эх, Саня, просидел ты век в деревне, как пень...»
— Ну? — поторопил человек. — Река слушает. Ночь слушает. Я слушаю.
Саня выдохнул.
— Хочу... — начал и осёкся. А потом выпалил: — Хочу, чтоб жизнь моя переменилась. Чтоб не сидел я тут, как медведь в берлоге. Чтоб увидеть что-то... другое. Чтоб деньги были. Чтоб в город уехать, работу настоящую найти. Я ж мужик неглупый, руки золотые — а тут гнию.
Сказал — и сам испугался. Потому что вслух это выговорил впервые. И перед чужим человеком.
Незнакомец смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Хорошо. Будет тебе.
— Чего — будет? — не понял Саня.
— Всё. То, о чём просил. Завтра и начнётся.
— Да ну... — Саня усмехнулся. — Брось.
— Пей чай.
Саня допил. И вдруг навалилась усталость — тяжёлая, непреодолимая. Глаза слипались. Он хотел встать, но ноги не слушались.
— Ты... что... — пробормотал он.
— Спи. Утро покажет.
Проснулся Саня дома.
Солнце било в окно. Нина гремела посудой на кухне. Обычное утро, обычные звуки. Саня сел на кровати, потёр виски. Приснилось? Да нет — помнил отчётливо. И костёр, и чай травяной, и седого этого...
— Нина! — позвал он.
— Чего?
— Я вчера поздно пришёл?
Жена заглянула в комнату, удивлённая.
— В десять лёг. Как всегда. Ты чего?
— Да так...
Значит, приснилось.
Саня вздохнул, встал, умылся. Жизнь шла своим чередом. Вот только внутри что-то саднило — стыдно было за слова те, ночные. «Гнию...» Сказанул тоже. А ведь и правда тянет. Охота перемен. Да где ж их взять, перемены эти?
Телефон зазвонил.
Номер был незнакомый, городской.
— Александр Петрович? — деловой женский голос.
— Ну.
— Это из компании «Северлеспром». Мы получили ваше резюме. Хотим пригласить вас на собеседование. Начальник цеха деревообработки. Зарплата — сто пятьдесят тысяч на руки. Служебное жильё предоставляется. Вы в Сыктывкар сможете подъехать?
Саня молчал.
— Александр Петрович?
— Я... я резюме не посылал, — хрипло сказал он.
— Ну как же. Вчера вечером пришло. От вашего имени. Очень грамотное. Мы заинтересованы.
— Я... перезвоню.
Он положил трубку. Руки дрожали.
«Завтра и начнётся», — сказал этот, у костра.
Саня вышел на крыльцо. Деревня жила своей жизнью — мычала скотина, гудели моторы, бабы перекликались через забор. А он стоял и думал.
Сто пятьдесят тысяч. Это ж в пять раз больше, чем на здешней пилораме. Сыктывкар — город, квартира, работа настоящая, уважение. Не «Саня-тракторист», а «Александр Петрович, начальник цеха».
Из хлева вышла Нина с ведром. Посмотрела на него, прищурилась.
— Ты чего белый такой?
— Да так. Спал плохо.
— Может, давление? Ты б к фельдшеру сходил.
— Схожу...
Нина поставила ведро, подошла, заглянула в глаза. Хорошая она баба. Двадцать лет вместе. Всякое было — и ругались, и мирились. Но стояла рядом. Всегда.
— Сань, ты какой-то сам не свой. Случилось чего?
— Да нет... А скажи, Нин... Ты бы в город переехала? В Сыктывкар?
Она удивилась.
— Чего я там забыла? У меня тут огород, коза, куры... Ты чего удумал-то?
— Да так. Мысль просто.
— Мысли у него... — проворчала она и пошла обратно в хлев. — Иди лучше картошку окучь. А то все твои мысли — на грядках.
Саня усмехнулся. И вдруг понял.
Понял он не сразу — это потом, к вечеру, когда вышел в огород и встал между грядок. Солнце садилось за лес, небо розовело, пахло землёй и укропом. Тихо было. Хорошо.
И подумалось ему: а на кой ляд мне тот Сыктывкар? Что я там буду? В кабинете сидеть, бумажки перебирать, по выходным в торговый центр ходить? Я ж земляной человек. Мне чтоб руками. Чтоб запах леса, чтоб река рядом, чтоб утром — роса на траве. Чтоб Нина ворчала и ведром гремела. Это моё. Это я и есть.
А то, о чём просил у костра — не моё желание было. Чужое. Наносное. Из телевизора, из разговоров, из мыслей о том, что «надо бы и нам, как у людей». А на самом деле — не надо.
Он достал телефон. Нашёл номер компании. Позвонил.
— Извините. Я по поводу вакансии. Не смогу. Обстоятельства.
— Очень жаль, Александр Петрович. Вы бы хорошо подошли. Может, подумаете?
— Нет. Спасибо.
Саня отключился и сунул телефон в карман. Странное дело — на душе полегчало. Будто гирю сняли.
Вечером он сидел на крыльце и смотрел, как гаснет небо. Нина вышла, села рядом, вытянула натруженные ноги.
— Чего звонил-то? — спросила она. — Я слышала, про работу какую-то.
— Да предлагали. В городе.
— И чего?
— Отказался.
Нина помолчала, потом кивнула.
— И правильно. Чего мы там не видали.
И всё. Ни упрёков, ни расспросов. Только руку положила на его плечо — шершавую, тёплую. Так и сидели.
А ночью Саня опять пошёл к реке.
Сам не знал зачем. Может, проверить — был тот человек или примерещилось? Ночь стояла светлая, тихая. Где-то далеко, на том берегу, ещё догорали купальские костры — молодёжь не расходилась.
На галечном мысу никого не было.
Только угли. Ещё тёплые.
Саня присел на корточки, потрогал ладонью. Тепло. Значит, был. Не приснилось.
И вдруг заметил — на плоском камне, там, где сидел незнакомец, лежал кожаный шнурок. Тот самый, которым были перехвачены седые волосы. Саня поднял его, повертел в пальцах. Шнурок как шнурок — старый, вытертый, но крепкий.
Машинально сунул в карман.
Постоял ещё, глядя на реку. Вода текла, как всегда текла — равнодушная, тёмная. Ничего не обещала. Ничего не требовала.
И тут Саня засмеялся.
Тихо, про себя. Потому что вдруг понял главное — то, о чём не спросил у ночного гостя. А может, и не надо было спрашивать.
Желание-то исполнилось. Только не так, как он думал.
Разве не было сейчас в его руках то, о чём он просил? Переменить жизнь. Увидеть другое. Так он и увидел — в один день прожил целую жизнь. Городскую, с деньгами, с должностью. Примерил на себя, как пиджак с чужого плеча. И понял — жмёт.
А настоящее-то желание — оно исполнилось раньше. Просто он его не загадывал вслух.
Ему нужно было понять, кто он такой. И он понял.
Домой вернулся под утро.
Нина не спала. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно.
— Ты где был? — спросила спокойно, без упрёка.
— На реке. Ходил... думал.
— Надумал чего?
Саня сел за стол, налил себе чаю. Помолчал.
— Нин. А давай крыльцо новое срубим? А то наше-то покосилось совсем. И баньку поправим. И теплицу поставим, ты ж давно хотела.
Нина подняла брови.
— Деньги-то откуда?
— Найду. Я ж мужик неглупый, руки золотые.
Она посмотрела на него долго, внимательно. И вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, за которую он её двадцать лет назад полюбил.
— Ну давай. Крыльцо — это хорошо. А то стыдно перед людьми.
За окном разгорался рассвет. Новый день. Белые ночи кончились — теперь темнеть будет раньше. Жизнь входила в свою колею.
Саня допил чай, встал.
— Пойду инструмент гляну. Доски надо, брус...
— Успеешь. Поспи хоть часок.
— Не хочу. Разошёлся я.
Он вышел во двор. Солнце уже поднялось над лесом, роса блестела на траве. Где-то мычала корова, брехала собака, гремела цепью. Обычное утро.
Саня открыл сарай, достал топор, провёл пальцем по лезвию. Ничего. Ещё острый.
Из кармана выпал кожаный шнурок. Саня поднял его, хотел выбросить, но передумал. Положил на верстак.
Пусть лежит. На память.
Не о чудесах. О том, что он сам себе хозяин.
К вечеру того же дня по деревне пошёл слух.
Баба Нюра, что живёт у околицы, рассказывала всем встречным: мол, ходит по округе странный человек. Седой, высокий, в тёмном плаще. Ни у кого ничего не просит, а только слушает. И чаем угощает. Травяным, с горчинкой.
— И вот он меня спрашивает, — тараторила баба Нюра, округлив глаза, — чего, говорит, хочешь, Марья Ивановна? А я ему: мол, хочу, чтоб дочка из города приехала, третий год обещает и не едет. А он кивнул и говорит: «Будет». И что ты думаешь?
— Что? — спрашивали бабы.
— Утром звонок! Приедет! В субботу! С внуками!
Бабы ахали, качали головами. Мужики посмеивались, но без злобы. А Саня слушал эти разговоры и молчал.
Много ещё чего рассказывали тем летом. Кому-то незнакомец помог с деньгами — не дал, а подсказал, где заработать. Кому-то — с болезнью: ушла хворь, отпустила. Кому-то просто словом душу согрел.
И никто не мог сказать наверняка — был ли он на самом деле. Потому что являлся-то не всем. А только тем, кому и вправду нужно было.
Саня про себя думал: может, и не колдун вовсе. Может, просто человек такой. Какие раньше на Руси странниками звались. Ходит от деревни к деревне, слушает людей, говорит с ними. А люди-то сами себе и помогают. Им только нужен кто-то, кто спросит: «Чего хочешь?» А они и не знали до этого. Не думали. Жили, как придётся.
Крыльцо Саня срубил справное — крепкое, на дубовых столбах, с резными перилами. Нина радовалась. Соседи заходили, хвалили. Саня отшучивался: «Это мне один гость посоветовал».
А про город больше не думал. Потому что понял: бежать-то некуда. Твоя жизнь — она здесь. И переменить её можно только одним способом: взять и переменить. Самому. Без всяких чудес.
Но кожаный шнурок с верстака он так и не выбросил. Лежал он там, в углу, потемневший от времени. И когда Саня брал в руки топор или рубанок, взгляд его иногда падал на этот шнурок. И тогда он улыбался — коротко, себе в усы. И работалось как-то легче.
Вот ведь какая штука — жизнь.
Осень пришла рано. Задули ветра, понесло жёлтый лист. Деревня готовилась к зиме — мужики конопатили дома, бабы закатывали последние банки, топили печи.
Саня как-то раз поехал в райцентр за материалом — трубы надо было заменить в бане. Деньги скопил с летних заработков: шабашил понемногу, кому сруб подправить, кому кровлю перекрыть. Руки-то золотые — это он правду про себя сказал.
В строительном магазине стоял в очереди. И вдруг услышал за спиной разговор.
— Слышь, Петрович, а ты про этого... ну, странника-то... слыхал?
Саня обернулся.
Двое мужиков из соседнего села говорили вполголоса. Один — рыжий, коренастый, в заляпанной краской куртке. Другой — пожилой, сухой, с лицом, изрезанным морщинами.
— Слыхал, — кивнул Петрович. — У нас тоже был. К тётке моей приходил.
— И чего?
— А ничего. Не захотела она желание загадывать.
— Почему?
Петрович помолчал, пожёвывая губами.
— Говорит: «А вдруг оно возьмёт и исполнится? Я тогда всю жизнь буду думать — правильно ли загадала. Лучше уж как есть».
Рыжий заржал. А Петрович не смеялся.
Саня вышел из очереди, купил трубы, погрузил в машину. Всю дорогу домой думал над словами тётки Петровича.
И ведь права была старуха.
Желание — оно ведь не игрушка. Исполненное желание — это поступок. Это новая жизнь. Не каждый к такому готов.
Сам-то он едва не сломался. Едва не уехал. Спасибо, вовремя опомнился. А что бы было? Сидел бы сейчас в городе, смотрел в чужое окно, тосковал. Нину бы потерял. Себя бы потерял.
......
...
К ноябрю выпал снег. Деревня укуталась в белое, притихла. Дни стали короткие, вечера — длинные. Саня с Ниной сидели у печки, пили чай с морошкой, говорили о том о сём.
Однажды вечером Саня вдруг встал, подошёл к верстаку. Взял в руки кожаный шнурок.
— Ты чего? — спросила Нина.
— Да так. Вспомнилось.
— Что?
— Лето. Ночь. Река.
Нина подошла, встала рядом.
— Ты про того человека? Который желания исполнял?
— А ты откуда знаешь?
— Да вся деревня знает. — Она усмехнулась. — Думаешь, не заметила я, какой ты после той ночи ходил? Будто подменили тебя.
— В хорошую сторону?
— В хорошую. — Она помолчала. — А что ты ему загадал-то?
Саня долго молчал. Потом сказал:
— Я ему такую глупость загадал, что самому стыдно.
— А он?
— А он умнее меня оказался. Не то исполнил, что я просил, а то, что мне на самом деле надо было.
— И что ж тебе надо было?
Саня обернулся, посмотрел на Нину. На её лицо, простое, родное. На печку. На стол, за которым они сидели двадцать лет. На окно, за которым падал снег.
— Вот это всё, — сказал он. — Чтобы понять.
И тут зазвонил телефон.
Номер был незнакомый. Саня поднёс трубку к уху.
— Александр Петрович? — тот же голос. — Это опять из «Северлеспрома». Вы знаете, у нас открылся филиал в вашем районе. Деревообрабатывающий цех. Мы ищем начальника участка. Ваша кандидатура до сих пор у нас в базе. Работа — на месте. Переезжать не надо. Зарплата достойная. Что скажете?
Саня стоял с трубкой в руке и молчал.
Нина смотрела на него тревожно.
А где-то далеко, за лесом, на заснеженной дороге, может быть, шёл человек в тёмном плаще. И усмехался в седые усы.
Потому что желания — они ведь и через месяц, и через год исполняться могут. Главное — чтоб были настоящие.
— Я подумаю, — сказал Саня.
И положил трубку.
— Кто это? — спросила Нина.
— Да так. С работы звонят.
— С какой работы?
— Предлагают. Здесь. В районе.
Нина села на лавку. Помолчала. Потом сказала:
— А иди. Чего ж не идти. Руки у тебя золотые. Чего ж им пропадать.
— А как же хозяйство?
— Хозяйство — хозяйством. А ты себя покажи. Я и сама справлюсь. Не впервой.
Саня смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое разливается внутри. Не огонь, не жар — а ровное, спокойное тепло. Как от печки зимним вечером.
Вот оно, значит, как бывает. Когда не бежишь от себя — а идёшь к себе. Когда не ломаешь жизнь через колено — а даёшь ей течь, как реке.
Он взял шнурок, повертел в пальцах. И положил обратно на верстак.
Не талисман это был. И не оберег. А просто напоминание.
О том, что самое трудное в жизни — понять, чего ты хочешь на самом деле. И не бояться этого хотеть.
Ночь за окном стояла тихая, снежная. Далеко-далеко, за лесом, может, и горел чей-то костёр. А может, и нет. Поди разбери.
Саня улыбнулся.
— Ладно. Позвоню завтра. Скажу — согласен.
И потянулся к чайнику.