Двенадцать лет подряд мои родные дети забывали, в какой день я родилась. А в этот раз я не стала с утра сидеть у телефона и ждать. Я надела новое платье, сходила в парикмахерскую, купила себе большой букет пионов и накрыла праздничный стол на десять человек.
Расскажу, как до такого дошло. И не подумайте, что я жалуюсь. Я, наоборот, расскажу вам, может, самую радостную свою историю. Просто радость эта пришла поздно и совсем не с той стороны, с какой я её всю жизнь ждала.
Зовут меня Вера Михайловна, мне шестьдесят шесть. Двое детей, сын Игорь и дочь Марина, оба давно взрослые, у обоих свои семьи, своя жизнь в большом городе. Я их поднимала одна. Муж рано ушёл, так что я им была и мать, и отец, и кормилица. Тянула на две работы, не доедала, не досыпала, лишь бы они были одеты не хуже других, лишь бы выучились. И ведь выучились, выбились в люди. Я ими горжусь, правда горжусь.
Я ведь как жила в те годы, теперь и самой не верится, что вынесла. Днём на фабрике стояла у станка, вечером бралась мыть подъезды в соседних домах, а по ночам ещё шила соседям на заказ, чтобы Игорю купить ботинки к школе, а Марине справить пальтишко к зиме. Себе не покупала ничего по десять лет. Было у меня одно приличное платье, тёмное, на все случаи разом, и выходное, и похоронное. Помню, как однажды зимой совсем туго пришлось, а Марина выросла из пальто, рукава по локоть. И я снесла в скупку единственное своё богатство, бабушкино колечко с красным камушком, чтоб дочке справить обновку. Дочка щеголяла в новом пальто, радовалась, а я смотрела на неё и была счастлива. Вот честное слово, счастлива, что у моей девочки есть, а что у меня на пальце пусто, так это и неважно.
Зато дети у меня были обуты, накормлены, при музыкальной школе, при репетиторе по английскому. Я из кожи лезла. И ни разу, ни единого разочка не пожаловалась им, не попрекнула, что мне тяжело. Потому что меня саму так растили: мать должна, мать вытянет, мать всё перетерпит и виду не подаст. Я и терпела. И, как теперь только понимаю, незаметно научила своих ребят главному и самому горькому: что мама железная. Что маме ничего не нужно. Что мама всё может сама и всё снесёт. Они это усвоили крепко, на всю жизнь. А я потом, через годы, удивлялась, чего это они меня ни о чём не спрашивают, ничем не балуют, будто я и не человек вовсе, а так, вечная подпорка, которая всегда на месте.
А день рождения мой они забывать стали как-то незаметно, исподволь. Сначала, пока был жив отец, дата эта в нашем доме была святая. Стол, гости, я в фартуке у плиты, замотанная и счастливая. А как осталась я одна, праздник этот будто выцвел, полинял. Дети разъехались, закрутились в своей городской жизни. В первый год Марина спохватилась поздно вечером: ой, мам, прости, замоталась совсем, поздравляю, мы обязательно соберёмся в выходные, приедем. Не собрались, не приехали. На следующий год Игорь прислал на карту денег и приписку: купи себе что-нибудь, мам, обнимаю, замотался. И всё. А потом и спохватываться перестали. Просто проходил мой день, как любой другой, серый, будний.
Я их, само собой, оправдывала. Мать всегда оправдает, на то и мать. У Игоря работа нервная, начальство, командировки. У Марины двое детей и ипотека, ей не продохнуть. До моего ли там дня рождения, говорила я себе. Главное, чтоб они были живы-здоровы, а праздники это дело наживное, успеется. Но каждый год в свой день я с самого утра прибиралась в квартире, пекла на всякий случай пирог, тот самый, любимый, с яблоками, наряжалась в то немногое хорошее, что было, и садилась ждать. И телефон молчал. Целый день молчал. К вечеру я отрезала себе кусок этого пирога, съедала в одиночку за пустым чистым столом, остальное заворачивала и несла соседке, чтоб добро не зачерствело. И говорила себе: ну ничего. Ну, значит, в другой раз. Значит, в следующем году.
Двенадцать лет. Двенадцать пирогов, испечённых на праздник и съеденных в одиночку.
Один год я особенно запомнила. Стукнуло мне тогда шестьдесят, дата круглая, важная. Я себя уговаривала: ну уж шестьдесят-то они не забудут, юбилей всё-таки, соберутся. Прибралась с вечера, накрахмалила скатерть, напекла, как на праздник. Утром нарядилась, села. Жду. Телефон молчит. Я думаю, ну, может, к обеду. Обед прошёл. Может, к вечеру, с работы освободятся. Вечер прошёл. Я уж и телевизор посмотрела, и посуду перемыла, которую не пачкала. В одиннадцатом часу звякнул телефон. Я кинулась. А это банк прислал поздравление с акцией к моему дню рождения и предложил оформить кредитную карту. Машина, и та про мой юбилей вспомнила. А родные дети нет. Вот в тот вечер мне было совсем горько. Я тогда впервые подумала: может, я и правда уже никому не нужна, отслужила своё. Села на кухне и долго сидела в темноте, не зажигая свет.
А в этот год всё вышло иначе. И началось с моей соседки Тони. Мы с ней дружим через лестничную площадку. Она меня помоложе, разбитная, языкастая, ничего не боится. Зашла она ко мне накануне вечером за солью, видит, я тесто завожу.
— Верусь, печёшь чего? Праздник, что ли, какой?
— Да завтра день рождения у меня, — говорю буднично. — Вот, по привычке пирог ставлю.
Тоня руки в боки, встала посреди кухни.
— А гости-то будут?
Я плечами пожала, отвернулась к миске. Тоня про моих детей всё знала, не первый год бок о бок живём.
— Так, — сказала она и решительно села на табурет. — Вера. Тебе завтра сколько? Шестьдесят шесть. И ты что, опять собралась весь день сидеть одна над этим пирогом и ждать звонка, которого не будет?
Я хотела по привычке заступиться за детей, начать своё «они замотались», а вместо этого вдруг взяла и заплакала. Первый раз за все эти двенадцать лет при ком-то живом. Стою у стола, руки в муке, и реву, как девчонка. А Тоня меня утешать не стала. Она меня встряхнула.
— Всё. Хватит, — говорит твёрдо. — Знаешь что? Завтра гуляем. По-настоящему. Зови, кого хочешь, я своих приведу, девчонок твоих с фабрики кликнем, накроем стол, и будет тебе праздник. Не ради них, заметь. Ради себя. Ты что, хуже других, что ли? Ты тридцать лет на двух работах горбатилась, детей одна вырастила. Имеешь ты полное право один раз в году сесть во главе своего стола королевой и чтоб тебя чествовали.
И так она это сказала, с таким напором, что во мне будто что-то распрямилось, разогнулось, что было согнуто много лет. А ведь и правда. Имею право. Чего я жду-то всю жизнь, чьего разрешения?
Весь тот вечер и всё следующее утро я готовила, и не было во мне уже привычной тоскливой покорности, а было какое-то весёлое озорство, будто я не старая мать, а отчаянная школьница, затеявшая что-то лихое. Меня понесло. Рука-то на большую семью наученная, я и напекла, и наварила, и нарезала салатов на целый полк. Холодец сварила, хотя его никто и не просил. Два пирога, селёдку под шубой в большом блюде, оливье в тазу. Тоня потом, увидев, охала: Вера, ты на роту солдат готовила, что ли? А я и сама не заметила, как меня закружило, руки сами вспомнили, как это, когда стол собираешь на радость, а не доедаешь пирог на пустой вечер.
Сходила в парикмахерскую, чего не делала, наверное, лет десять. Села в кресло, а молоденькая мастерица спрашивает: как вас стричь будем? А я ей: а сделай мне, доча, красиво. У меня завтра праздник. И она расстаралась, уложила мне волосы мягкой волной. Я в зеркало глянула и сама себя не узнала: вроде та же Вера, а будто помолодела на десяток лет, и глаза заблестели. Достала из шкафа новое платье, я его ещё весной на распродаже купила, поддавшись минуте, да так ни разу и не надела, всё повода не находилось, всё берегла, на потом. А тут думаю: да для кого я его берегу? Для какого музея? Надену завтра, и всё тут.
И главное, бабоньки, я купила себе цветы. Сама. Зашла в цветочный и взяла большой букет розовых пионов, моих любимых. Стою у прилавка, держу эту охапку и думаю: господи, шестьдесят шесть лет на свете прожила, а первый раз в жизни сама себе цветы покупаю. Всю жизнь только дарила другим, на восьмое марта от ребят ждала букетика, а сама себе ни разочка. Принесла домой, поставила пионы в самый центр стола, в бабушкину вазу, и квартира моя разом сделалась нарядной, праздничной, будто и не та, в которой я двенадцать лет одна пироги ела.
И пришли гости. Тоня с мужем, две мои давние, ещё фабричные подружки, Люба и Зинаида, с которыми мы у одного станка молодость простояли, соседка снизу, бывшая моя напарница. Набралось десять человек, полный стол. И знаете, какой вышел вечер? Какого у меня не было лет двадцать. Мы и пели, и старые наши песни вспоминали, и хохотали до слёз, вспоминая, какими были молодыми. Люба анекдоты травила, один за другим, Зинаида показывала, как мы когда-то на танцах твист отплясывали, крутанулась и сама чуть со стула не свалилась, и мы все ещё пуще зашлись от смеха. А я сидела во главе своего стола, с пионами, в новом платье, причёсанная, и чувствовала себя не забытой старой матерью у молчащего телефона, а живой, нужной, любимой женщиной. Среди людей, которые про мой день рождения помнили без всякого календаря. Которым я просто так дорога, без всякой ипотеки и нервной работы.
Тоня то и дело подливала мне в бокал и приговаривала: гуляй, Вера, сегодня твой день. Люба притащила свой знаменитый торт «наполеон», который пекла только по большим праздникам, и сказала: это тебе, подруга, заслужила. А Зинаида всё подкладывала мне в тарелку, как маленькой, ешь, мол, ты ж готовила, поди, целый день, маковой росинки во рту не было. И от этой простой заботы, от того, что вот сидят люди и хлопочут не за мной по привычке, а обо мне, у меня всё теплело внутри.
А в середине вечера Зинаида поднялась с бокалом. Мы с ней сорок лет знакомы, она про меня знает всё, до донышка. Постучала вилкой по стеклу, все притихли.
— Хочу сказать за нашу Веру, — начала она, и голос у неё дрогнул. — Девочки, кто помнит, как она в восемьдесят каком году по две смены отстоит у станка, а потом ещё бежит чужие полы мыть, и хоть бы слово жалобы кто от неё услышал. Как она своих ребятишек одна, без мужа, на ноги поднимала, себе во всём отказывая. Я вот что скажу тебе, Вера. Ты всю свою жизнь обо всех заботилась, всех грела, а о себе вспоминала в последнюю, в самую распоследнюю очередь. Так давайте выпьем за то, чтобы наша Вера наконец поняла, какая она у нас золотая. Чтобы она себя теперь берегла и баловала. Ты заслужила, родная, как никто. С днём рождения тебя.
И все встали, и захлопали, а я сидела и ревела. Но это были не те слёзы, что я двенадцать лет лила у глухого телефона. Это были хорошие, светлые слёзы. От того, что тебя видят. Что про тебя помнят и говорят такие слова не над гробом, не на поминках, а вот сейчас, при жизни, живой тебе, за весёлым праздничным столом.
Я утёрла глаза, хотела сказать ответное слово, поблагодарить своих дорогих гостей. И в эту самую минуту в дверь позвонили.
Я удивилась, все же уже в сборе, кого ещё несёт. Пошла открывать, на ходу вытирая мокрые щёки и улыбаясь.
Открыла дверь. А на пороге стояли Игорь и Марина.
Оба. С большим тортом в коробке, с букетом. Растерянные, неловкие, нарядные.
Продолжение во 2 части уже на канале