Двадцать девятого ноября двадцать седьмого года в Буэнос-Айресе посыльный принёс к шахматному столику запечатанный конверт. В нём лежала короткая записка от Хосе Рауля Капабланки, кубинца, которого весь мир считал непобедимой машиной и которого до этого матча русский претендент не сумел обыграть ни в одной турнирной партии. Капабланка сдавал тридцать четвёртую партию, а вместе с ней и корону.
Зал взорвался.
— Вы сделали невозможное, Александр Александрович, — твердил кто-то рядом, тряся его за плечо. — Капабланка сдался! Вы король шахмат!
— Невозможного нет, — отозвался Алехин. — Есть только плохо подготовленные.
Семьдесят три дня борьбы, шесть выигранных партий, двадцать пять ничьих при трёх поражениях, и вот русский эмигрант, которого считали лишь талантливым вторым номером, занял шахматный трон.
Пока его качали и поздравляли, в висках билась одна торжествующая мысль. Я свалил непобедимого. Они твердили, что Капабланку победить нельзя, что он гений от Бога, а я готовился к нему годами и знал каждую его привычку наизусть. Теперь корона моя, и я не отдам её никому.
Он и вправду не отдаст её никому. Алехин умрёт чемпионом, единственным в истории, кто ушёл с короной на голове.
Вот только до этого ухода оставалось ещё девятнадцать лет. И закончится всё не под рукоплескания, а в холодном номере дешёвой гостиницы на краю Европы, где великого гроссмейстера найдут мёртвым в кресле, в наброшенном пальто, перед тарелкой остывшего ужина и шахматной доской, за которой больше некому было играть.
Мальчик, обыгравший всех
Чтобы понять, как гений докатился до такого финала, нужно вернуться к самому началу.
Родился Александр Алехин в Москве в восемьсот девяносто втором году, в семье богатой и родовитой. Отец заседал предводителем губернского дворянства, мать была дочерью текстильного фабриканта, денег хватало с избытком. Шахматами мальчик заболел рано и страшно, играл по переписке, играл вслепую, ночами разбирал партии под одеялом при свече. К двадцати годам он стал сильнейшим в России, а память его казалась нечеловеческой: он держал в голове сотни сыгранных партий и мог сражаться сразу с десятками противников, не глядя на доски.
Жизнь его и без шахмат вышла бы на роман. В Первую мировую он пошёл добровольцем, был контужен, заслужил два Георгиевских креста. После революции успел посидеть в тюрьме, поработать следователем уголовного розыска и чудом избежать большевистской пули. В двадцать первом году он женился на швейцарской журналистке Анне-Лизе Рюгг и через месяц навсегда уехал из России. Родину он любил до конца дней, тосковал по ней, но так никогда и не вернулся.
Между турнирами, в чужих гостиницах, его нет-нет да и накрывала глухая тоска по дому. Снова чужой город, снова чужой язык кругом. А ночами всё снятся Москва, снег на Тверской да отцовский дом. Корону я ещё добуду, только домой меня уже едва ли когда-нибудь пустят.
В Париже началась его настоящая слава. Он колесил по Европе и Америке, давал сеансы одновременной игры, бил рекорды игры вслепую, и публика валила на него валом. А в Буэнос-Айресе он добыл корону.
Был у чемпиона и трогательный спутник, о котором до сих пор рассказывают анекдоты, сиамский кот по кличке Чесс. Алехин обожал кошек и возил любимца по турнирам как талисман. Однажды на олимпиаде в Варшаве кот пропал, и гроссмейстер устроил настоящий бунт.
— Без Чесса за доску не сяду, — заявил он распорядителям. — Ищите кота, господа, или матч отменяется.
Кота нашли. А перед партиями с Максом Эйве Алехин торжественно ставил сиамца на стол, и тот неторопливо обнюхивал фигуры, словно проверял позицию. Зрители умилялись. Соперники нервничали.
Бутылка и корона
Беда подкралась оттуда, откуда её мало кто ждал.
Пил он крепко. Современники замечали это всё чаще, и с годами привычка превратилась в болезнь, разрушавшую и без того издёрганного человека. Все четыре его жены были старше него и зачастую богаче, и в последнем браке деньги сыграли с ним злую шутку. В тридцать четвёртом году он обвенчался с богатой американкой Грейс Висхар, художницей, чьи картины висели в парижских салонах. Для неё русский маэстро стал, по слухам, пятым по счёту мужем. Зато он впервые после Москвы зажил в полном достатке, а достаток этот обернулся новыми бутылками.
Наливая очередную рюмку, он привычно успокаивал сам себя. Я лучший в мире, мне всё по плечу, одна рюмка ничего не решает. Завтра сяду за анализ, восстановлю форму. Вот завтра непременно и начну.
«Завтра» приходило с тяжёлой головой. В тридцать пятом случилось немыслимое: Алехин проиграл матч скромному голландцу Максу Эйве и лишился короны. Печень сдавала, нервы сдавали, и даже верный кот не спасал. Алехин собрался с силами, бросил пить на время и в тридцать седьмом разгромил Эйве в матче-реванше, вернув титул. Это был последний большой взлёт. А впереди ждала война, которая перемолола его окончательно.
Шесть статей, перечеркнувших жизнь
Когда Европа рухнула в огонь, Алехин оказался в оккупированной зоне, и здесь начинается самая тёмная и спорная страница его биографии.
В сорок первом году в нацистской газете Pariser Zeitung под именем чемпиона вышла серия статей под названием «Арийские и еврейские шахматы». В них шахматы делились на благородные арийские и трусливые еврейские, и это была настоящая мерзость, точно отвечавшая вкусам новых хозяев Европы. Сам он вдобавок играл на турнирах в гитлеровской Германии, и шахматный мир этого не забыл и не простил.
Сам чемпион потом отчаянно оправдывался. Он уверял, что играл в Германии только из-за безденежья, что был в ловушке, а статьи, мол, переписали и исказили без его ведома, вставив то, чего он не писал. Правды теперь не установить никому. Но запах остался, и запах этот оказался смертельным для репутации.
Когда отгремела война, для Алехина закрылись все двери разом. Его пригласили было на турниры в Лондон и Гастингс, но приглашения тут же отозвали: Эйве и другие мастера пригрозили бойкотом, если чемпион сядет за доску. Был создан комитет по расследованию его сотрудничества с нацистами, и возглавил этот комитет тот же Эйве, у которого Алехин когда-то отнял корону.
Получилась чудовищная картина. Действующий чемпион мира, сильнейший игрок планеты, оказался изгоем, с которым отказывались садиться за доску.
— Поймите, Александр Александрович, после этих статей с вами не станет играть никто, — сказали ему почти в лицо. — Ваше имя теперь как клеймо.
— Я объяснюсь. Напишу, докажу, что меня оболгали, — отвечал он, но голос его уже звучал глухо и неуверенно.
Он и вправду писал открытые письма, объяснялся, просил суда, чтобы оправдаться, однако разрешение приехать во Францию на разбирательство придёт уже после его смерти. Корона при нём, а играть не с кем.
Горечь разъедала его в те месяцы сильнее всякой хвори. За доской вы боитесь меня по сей день, господа. Обыграть меня вам не под силу, вот и решили доконать вне доски. Травлей, бойкотом, общим молчанием. Это куда удобнее, чем честно сесть напротив.
Эшторил, последняя надежда
В начале сорок шестого года больной и почти нищий маэстро перебрался в Португалию и поселился в эшторильском отеле «Парк».
Курортный городок под Лиссабоном в те годы кишел шпионами всех воюющих держав. Несколькими годами ранее здешняя атмосфера казино и интриг успела вскружить голову британскому разведчику Яну Флемингу, который позже, под этим впечатлением, придумает Джеймса Бонда. А в скромном «Парке» теперь доживал свой век сильнейший шахматный мозг столетия, без денег, без турниров, без друзей.
И вдруг блеснул луч надежды. Из Москвы пришёл вызов на матч за мировое первенство от молодого советского чемпиона Михаила Ботвинника. Это был шанс на всё сразу: вернуться за доску, доказать, что он по-прежнему король, заработать денег, а может, и помириться с родиной, по которой он так тосковал. Алехин ожил и засел за подготовку.
Впервые за долгие годы он снова почувствовал азарт. Ботвинник молод и силён, но я сыграю так, как не играл ещё никогда в жизни. Докажу им всем, что старый король по-прежнему на троне. А там, глядишь, и Москва меня простит да позовёт наконец домой.
В ночь на двадцать второе марта он гулял с португальским другом, шахматистом Франсишку Лупи, и жаловался ему на тоску.
— Знаете, мне ужасно одиноко в этом городишке, — признался чемпион. — Пойдёмте куда-нибудь, выпьем. Вот сыграю с Ботвинником, и всё переменится. Я ещё им всем покажу, на что годен старый Алехин.
В эти самые дни Британская шахматная федерация готовилась окончательно утвердить матч с призовым фондом в десять тысяч долларов, и в Эшторил уже шла телеграмма. Когда она пришла, получать её было уже некому.
Комната номер сорок три
Утром двадцать четвёртого марта сорок шестого года официант поднялся в номер сорок три, чтобы забрать вчерашнюю посуду. Постоялец накануне заказал ужин в комнату и просил убрать тарелки к одиннадцати. Официант постучал раз, другой, третий.
— Сеньор Алехин! Сеньор Алехин, вы здесь?
В ответ стояла тишина. Встревоженный слуга сбегал за управляющим.
— Не отзывается со вчерашнего вечера. Несите запасной ключ, — распорядился тот.
Дверь отперли. Пятидесятитрёхлетний Алехин сидел в кресле перед столиком, мёртвый. На нём было наброшено пальто, потому что португальские мартовские ночи бывают холодны. Перед ним стояли тарелки, а рядом, на столе, кто-то заботливо расставил шахматную доску с фигурами в начальной позиции.
Врач зафиксировал смерть, тело отправили на вскрытие в Лиссабон. Заключение гласило сухо и страшно: асфиксия, удушение из-за куска мяса размером десять на один сантиметр, застрявшего в дыхательных путях. Великий ум, не знавший себе равных за доской, погиб, подавившись за ужином в одиночестве. В руке у мертвеца, по свидетельству очевидца, был зажат недоеденный кусок стейка.
Так гласит официальная версия. И в ней с самого начала всё затрещало по швам.
Мясо или преступление
Странностей в комнате номер сорок три набралось столько, что споры не утихают по сей день.
Снимки тела сделал местный фотограф Луиш Лупи, представлявший зарубежное агентство, и на этих снимках внимательные глаза разглядели слишком многое. Тарелки на столе были пусты, значит, чемпион подавился последним куском, в самом конце ужина, а не подавился сразу, как уверяли врачи. Ни одна тарелка не была сбита, поза тела не выдавала судорог, которых не миновать задыхающемуся человеку. Шахматную доску, как позже признался пасынок фотографа, поставили рядом с трупом нарочно, ради красивого кадра. На втором снимке заметно, что в комнате что-то переставили и убрали бумаги.
Дальше было ещё чуднее. Уже через три недели уважаемый журналист Артуру Портела напечатал статью под названием «Секрет комнаты сорок три» и сообщил, что номера сорок три в гостинице больше попросту нет: и мебель сменили, и табличку. По его сведениям, дело было вовсе не в мясе: гроссмейстера будто бы свёл в могилу сердечный спазм. Тело между тем спешно запаяли в цинковый гроб, благо в морге не работал холодильник.
С тех пор гуляет с десяток версий. Сердечный приступ при разрушенном алкоголем здоровье. Самоубийство от тоски, безденежья и одиночества. И, конечно, убийство. Главная из конспирологических версий гласит, что чемпиона устранили советские спецслужбы, а португальская тайная полиция замела следы. Канадский гроссмейстер Кевин Спраггетт, годами копавший это дело, пришёл к выводу, что Алехина убили вне стен номера, а обстановку и вскрытие потом подделали. Говорят, в руку Москвы верил и сын чемпиона.
Доказать нельзя ничего. Архивы тайной полиции до сих пор закрыты, свидетели давно умерли, а правда о последнем ужине гения так и осталась запертой в исчезнувшей комнате.
Гений шахмат России и Франции
Алехин умер непобеждённым, и в этом была своя горькая справедливость.
Матч с Ботвинником так и не состоялся. Корона, которую чемпион не отдал ни одному сопернику за доской, осталась бесхозной, и новым королём шахмат Михаил Ботвинник станет лишь в сорок восьмом году, уже без всякого Алехина. Человека, который наводил ужас на лучших игроков планеты, в конце концов одолели не они, а две вещи, против которых бессильна любая комбинация: страшное время, в которое ему выпало жить, и собственная нескладная, спивавшаяся жизнь.
Похоронили его сперва в чужой португальской земле, наспех, в запаянном гробу. И лишь спустя десять лет, в пятьдесят шестом, хлопотами международной шахматной федерации прах перевезли в Париж и упокоили на кладбище Монпарнас, там, где доживала свой век его вдова Грейс. Скульптор Абрам Барац изваял беломраморную фигуру чемпиона, склонившегося над доской, а у плиты легла каменная шахматная доска, чтобы и на том свете было на чём играть. Надпись на надгробии гласит коротко: гений шахмат России и Франции.
Так и осталась эта картина последней. Сильнейший мозг своего века, не боявшийся ни одного противника на свете, сидит в наброшенном пальто перед расставленными фигурами, и никого нет напротив. Партия, к которой он готовился всю жизнь, не начнётся уже никогда. А доску ему всё же поставили, пусть и ради красивого снимка.