В начале февраля двадцатого года от одесского мола отчаливал переполненный пароход, и на верхней палубе, стиснутая чужими спинами и баулами, стояла молодая женщина с двумя маленькими девочками. Позади дымила Одесса, в которую уже входили части Красной армии. Впереди лежало серое зимнее море и полная неизвестность. А в руке женщина сжимала единственное, что могло уберечь всех троих от красного берега и большевистской проверки на трапе, греческие бумаги.
Звали женщину Надежда, и приходилась она девочкам родной тёткой. Малышки рядом, Женя и Нонна, ещё не понимали толком, куда и зачем их везут.
— Тётя, а мы скоро домой? — спросила младшая, ёжась от ветра.
— Скоро, котёнок. Съездим за море и вернёмся.
Тётка соврала и сама это знала. Возвращаться было некуда и не к кому.
Пока берег медленно уползал назад в зимнюю мглу, в висках у неё стучала одна и та же лихорадочная, безостановочная мольба. Только бы пропустили на трап, только бы не завернули и не отняли. Вера, слышишь меня? Я их вытащу, сберегу обеих, чего бы это ни стоило мне самой.
Мать этих девочек уже год лежала в одесской земле. Отца увели, и он сгинул в том же кровавом водовороте. От громадного состояния первой звезды империи не осталось ни нитки, ни колечка, ни даже могилы, к которой можно было бы прийти поплакать. А ведь этих двух притихших на ледяном ветру сироток ещё совсем недавно знала по фамилии вся огромная страна.
Их мать звали Вера Холодная.
«Полтавская галушка», которую полюбила вся держава
При жизни о ней говорили так, как теперь не говорят почти ни о ком.
Родилась она в Полтаве в восемьсот девяносто третьем, в семье гимназического учителя словесности. Девочка росла такой пухленькой, что мать в шутку звала её галушкой, и кто бы тогда поверил, что из этой галушки вырастет роковая красавица, по которой станет сходить с ума целая держава. Как-то раз, побывав в театре, маленькая Вера заболела сценой намертво, рыдала и просилась учиться. Мать, отчаявшись, отвела дочку в балетную школу при Большом, втайне надеясь, что пухленькую не возьмут. А её взяли. Тогда насмерть встала бабушка.
— Внучка моя в танцовщицы? Покуда я жива, не бывать такому сраму в нашем доме, — отрезала старуха, и Веру вернули в гимназию.
От судьбы, однако, не уберегли. На выпускном балу к ней подошёл красавец-юрист, автогонщик и франт Владимир Холодный.
— Здесь слишком шумно для стихов, — сказал он, уводя барышню подальше от духоты. — Позвольте, я прочту вам Гумилёва.
Устоять было невозможно. В семнадцать лет она вышла за него замуж и взяла фамилию, которую поклонники потом долго принимали за выдуманный псевдоним, до того она пришлась к лицу будущей звезде.
Сниматься Вера начала почти случайно. Друг семьи, тогда ещё не прославленный Александр Вертинский, привёл молодую женщину на кинофабрику и показал начальству. Её взяли статисткой, а вскоре режиссёр Евгений Бауэр доверил ей главную роль, и зрители ахнули. За считаные годы актриса снялась в десятках картин (оценки разнятся от сорока до сотни лент), и театральный режиссёр Мгебров вспоминал о ней коротко и точно: не знала она ни утомления, ни отдыха.
То, что началось дальше, иначе как помешательством не назвать. На премьеры выстраивались очереди на морозе, люди стояли часами, лишь бы попасть в зал и увидеть на экране эту женщину-вамп с печальными глазами. В Харькове поклонники однажды передрались у входа в синематограф, выбили стёкла, выломали двери, и перепуганное начальство вызвало для усмирения толпы конных драгун. О подобной любви публики нынешние знаменитости могут только мечтать.
А сама виновница всего этого безумия порой тихо дивилась собственной участи. Вся Москва у моих ног, гримёрку заваливают цветами по самый потолок, а на сердце отчего-то тоскливо и неспокойно, будто за всё это однажды непременно придётся платить.
Дом, где две девочки бегали наперегонки
А дома у звезды было тихо и счастливо.
После свадьбы родилась Женя. Роды вышли тяжелейшими, врачи строго-настрого запретили рожать снова, а супруги мечтали о двух дочках. И тогда в семье появилась приёмная малышка Нонна, и её полюбили как родную, так что разницы между сёстрами в этом доме не делал никто и никогда.
Спустя десятилетия постаревшая Евгения будет вспоминать просторную московскую квартиру, где они с сестрой носились друг за дружкой по комнатам, путаясь в коврах и тяжёлых портьерах. Эта светлая память о большом доме и красивой смеющейся маме останется с ней до самой глубокой старости, переживёт революцию, эмиграцию, два океана и почти весь жестокий двадцатый век.
Провожая мать до дверей, маленькая Женя всякий раз тихонько грустила. Мама опять уезжает на эти свои съёмки, а я хочу, чтобы она была дома всегда-всегда и никуда от нас не уходила.
Отца девочки видели мало. Грянула война, Владимира призвали в армию, и Вера, едва выпадал перерыв между съёмками, моталась к мужу на фронт. В одном из боёв под Варшавой он получил тяжёлое ранение в ногу и вернулся в Москву хромым, но живым. Тогда казалось, что это и есть самая большая беда, какая только может стрястись с их семьёй. Они ещё не знали, что настоящие несчастья лишь собираются в путь.
Пальцы, пахнущие ладаном
В шестнадцатом году Вертинский написал песню и посвятил её Вере.
«Ваши пальцы пахнут ладаном, на ресницах спит печаль», выводил он своим картавым, ни на кого не похожим голосом. Но когда поэт принёс актрисе готовый текст с посвящением, та вдруг страшно разволновалась и замахала на него руками.
— Снимите сейчас же! Не надо! — почти закричала она. — Чтобы я лежала в гробу? Ни за что! Это смерть, слышите, это смерть!
Вертинский обиделся, но посвящение убрал. Прошло три года. Он гастролировал на юге, когда ему принесли телеграмму из Одессы всего в три слова: «Умерла Вера Холодная». Только тогда певец понял, чего она так испугалась над листком со стихами, и вернул посвящение обратно, надписав сверху горькое слово «королеве». Вот только королевы его уже не было на свете.
Одесса, февраль девятнадцатого
Революция застала Веру за работой над «Княжной Таракановой», доснимать которую она отправилась в Одессу.
Город лихорадило, власть менялась едва ли не каждую неделю, а актриса между съёмками давала благотворительные концерты для солдат. На одном таком выступлении она вышла к публике в лёгком открытом платье, на резком зимнем ветру.
— Вера Васильевна, голубушка, простудитесь, накиньте хоть шаль, — уговаривали её за кулисами.
— Холодной нельзя зябнуть при людях, — отшучивалась она. — Фамилия обязывает.
Возвращаясь со сцены продрогшей до костей, она куталась в шаль и гнала от себя нехорошее предчувствие. Кажется, застудилась всерьёз. Ну ничего, отлежусь денёк-другой, и всё пройдёт. Мне нельзя сейчас болеть, меня ждут на площадке, меня ждут зрители.
Через несколько дней актриса слегла. Врачи определили испанку, свирепый грипп, что выкашивал тогда целые города по всему миру. Болела Вера недолго. Всё это время мать и обе сестры не отходили от её постели, но спасти больную не удалось. Шестнадцатого февраля девятнадцатого года всё было кончено. Королеве экрана было всего двадцать пять лет.
Одесса прощалась с ней так, как прощаются разве что с венценосцами. Восемь суток тело лежало в доме, а на площади перед окнами день и ночь стояла толпа, жгли костры, чтобы согреться, и не расходились ни в стужу, ни в темноту. Гроб утопал в живых цветах. Тело набальзамировали в расчёте позже перевезти в Москву, а когда от состава потемнела кожа, лицо покрыли толстым слоем грима, последнего в её жизни. Похороны сняли на плёнку, и уже через несколько дней этот скорбный фильм шёл в синематографах, так что свою самую последнюю роль звезда сыграла уже посмертно.
Похоронили её в часовне на Первом христианском кладбище, а перевезти в Москву так и не успели. Позже, при советской власти, кладбище попросту сровняли с землёй и разбили на его месте парк, и точное место могилы великой актрисы потерялось теперь уже навсегда.
Сироты
Беда, как известно, в одиночку не ходит.
Владимир Холодный пережил любимую жену меньше чем на год. О том, как именно он погиб, спорят до сих пор: по одной версии, бывшего офицера арестовали чекисты и расстреляли, по другой — его свалил тиф, косивший тогда людей без разбора. Так или иначе, не прошло и года, как Женя и Нонна потеряли разом обоих родителей, дом и весь привычный мир целиком.
Молва потом охотно сочинит красивую легенду про злых опекунов, которые будто бы обобрали сироток до нитки и вышвырнули за границу. Правда оказалась проще и страшнее любой выдумки. Обирать девочек не понадобилось решительно никому, потому что всё подчистую забрала сама эпоха. Московская квартира, гонорары, меха, бриллианты, громкое имя, ещё вчера оборачивавшее головы прохожих, в новой стране не стоили ровным счётом ничего и даже сделались опасны. Состояние самой богатой женщины империи растаяло без следа, как тает на тёплой ладони февральский снег.
У осиротевших сестёр оставалась только родня, бабушка и тётки. И одна из тёток оказалась той соломинкой, за которую удалось ухватиться.
Тётя с греческим паспортом
Надежда Левченко удачно вышла замуж и сумела заручиться иностранным подданством, по семейному преданию — греческим.
В охваченной Гражданской войной стране иностранный паспорт стоил дороже золота, ведь он давал то, чего были лишены миллионы, право уехать. И когда в начале двадцатого года красные подступили к Одессе, а порт обратился в кипящий котёл из беженцев, чемоданов и отчаяния, тётка сделала единственное, что было в её силах. Она забрала обеих племянниц, чужую ей по крови Нонну и родную по сестре Женю, оформила опеку и официальное разрешение на выезд и увезла девочек прочь от наступающей беды.
На трапе у неё спросили документы.
— Мы греческие подданные, вот бумаги. Дети со мной, — сказала она твёрдо, и матросы пропустили.
Английские транспорты увозили беженцев в Константинополь, и туда же, через зимнее море, отправились трое наших путников. Двух дочерей погибшей звезды спасали не воры и не злодеи, а единственный человек, у которого хватило любви и решимости вырвать их из горящей страны.
Чужие берега
В Стамбуле, как русские беженцы называли тогда Константинополь, начиналась новая, ни на что не похожая жизнь.
Тётка сделала всё, чтобы племянницы не выросли уличными сиротами. Обе получили прекрасное образование и выучили языки. Семья перебралась в болгарскую Софию, где была большая русская колония и русская гимназия. У Жени обнаружился чистый и сильный голос, и она запела. Нонна пошла в балет, окончила студию при оперном театре и танцевала на софийской сцене, словно подхватив ту мечту о танце, от которой когда-то отговорили её мать.
Девочки взрослели вдали от родины, среди таких же изгнанников, без гражданства, без копейки наследства, с одной лишь памятью о большом московском доме.
— Тётя, а мама правда была королева? — спросила однажды подросшая Женя.
— Правда, детка. Самая настоящая. Только её королевство теперь на небе, — ответила тётка и отвернулась к окну.
Сёстры бережно хранили фотографии матери и редкие письма, и эти карточки оказались единственным, что удалось вывезти от всего несметного богатства Холодных.
Судьба разбросала сестёр по свету, но не сумела разлучить. Сначала за океан уехала Женя. В Стамбул на гастроли приехал певчий русского церковного хора, американец Николай Лапикен, влюбился и увёз её в Калифорнию. Годы спустя за океаном оказалась и младшая.
— Сестра Женя вышла за американца Лапикена, певчего, что приезжал на гастроли в Стамбул, и уехала с ним в Сан-Франциско, — вспоминала потом Нонна. — А много позже перебралась туда и я.
Что нельзя отнять
Жизнь, начавшаяся когда-то на палубе уходящего парохода, оказалась на удивление долгой.
Женя дожила почти до девяноста лет, до самого конца с нежностью рассказывая о красивой смеющейся маме из московской квартиры, и скончалась уже в новом веке, в две тысячи первом году.
На старости лет, перебирая дрожащими пальцами выцветшие карточки, она уже почти не отделяла подлинную память от давнего детского сна. Я помню только большую светлую комнату, портьеры до пола да мамин смех, а всё остальное отняла чужбина.
Нонна прожила и вовсе без малого сто лет и умерла уже в новом столетии, в две тысячи двенадцатом, не дожив всего года до своего векового юбилея. Свою дочь, рождённую на чужбине, она назвала Верой, в честь матери, которую девочке не суждено было увидеть. И эта внучка великой актрисы, полная тёзка погибшей звезды, по сей день живёт в Стамбуле и бережёт память о знаменитой бабушке.
Революция и вправду забрала у детей Веры Холодной всё до последней нитки. Дом, деньги, драгоценности, родину и даже могилу матери, которую сровняли с землёй. Не осталось ни состояния, ни особняка, ни громкого имени, открывавшего прежде любые двери.
Осталась фотография красивой женщины с печальными глазами. Осталась тётка, которая не побоялась вырвать чужих, по сути, ей детей из охваченной огнём страны и увезти за тёплое море. И осталась память о доме, где две маленькие девочки бегали друг за дружкой по большим светлым комнатам, пока ещё был жив их короткий, ослепительный, навсегда оборвавшийся мир. Вот это у сестёр не сумели отнять ни революция, ни изгнание, ни долгий и страшный двадцатый век.
Иногда только такое богатство и переживает все катастрофы.