Весна 1984 года пришла в Свердловск поздно и неохотно. Снег лежал на улицах до середины апреля, превратившись в серую жижу под колесами троллейбусов. В нашей коммунальной квартире на улице Малышева было холодно, несмотря на то, что батареи еще работали. Холод исходил не от стен, а от той бумажки, что лежала на столе между тремя тарелками с остывшей гречкой. Повестка. Военный комиссариат железнодорожного района города Свердловска предписывал мне, Денису Ивановичу Коржакову, явиться 28 апреля к 8:00 для отправки к месту прохождения службы. Печать, подпись военкома — и всё.
Моя жизнь закончилась в один момент. Мне было двадцать шесть лет, я работал связистом третьего разряда на заводе «Уралмаш». Я сидел за столом и смотрел на эту бумагу так, словно она была смертным приговором. И в каком-то смысле так и было. Все знали, куда отправляют срочников весной 1984-го. На юг, в Афганистан. В ту войну, о которой в газетах писали обтекаемо, называя её интернациональным долгом и помощью братскому народу. Мы, солдаты, называли это иначе: мясорубка, горячие точки, «духи», засада, цинк. Слова, от которых холодело внутри.
Мама, Анна Петровна, сидела напротив, сжимая в руках платок. Ей было пятьдесят два года, но выглядела она старше. Жизнь рабочей на текстильной фабрике, папа, погибший на производстве десять лет назад, двое сыновей на руках, тесная коммуналка и вечная нехватка денег сделали своё дело. Она не плакала. Слезы кончились еще вчера, когда я принес повестку. Теперь она просто сидела и смотрела на меня пустыми глазами. Рядом ерзал на стуле младший, Антон. Шестнадцатилетний долговязый подросток с непослушными русыми волосами и детским лицом, которое пыталось казаться взрослым и серьезным, но не очень получалось.
Он учился в девятом классе, мечтал поступить в техникум связи и пойти по моим стопам. Я был для него не просто братом, я был отцом, героем, человеком, которого он боготворил.
— Ты вернешься, Дэн, правда ведь? — голос Антона дрогнул. — Ты же вернешься?
Я посмотрел на брата и попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривая, натянутая, но я старался.
— Вернусь, Тоха. Год службы — и я дома. Обещаю. Ты только маму береги. Учись хорошо. В техникум поступишь?
— Поступлю. Я уже все экзамены знаю наизусть. Дэн, хочу как ты. Связистом.
— Вот и молодец. Будешь связистом, устроишься на завод, заработаешь нормально. Квартиру получим, съедем из этой коммуналки. Все у нас будет хорошо. Увидишь.
Мама наконец заговорила. Голос был тихим, надломленным.
— Я к военкому ходила. Просила отсрочку дать. Сказала, что ты у меня единственный кормилец, что брат маленький, что я одна. Военком сказал, что всем тяжело, что Родина зовет, что ничем помочь не может. И ушел. Даже не дослушал.
Она замолчала, потом добавила:
— Я боюсь, Денис. Я очень боюсь.
Я встал из-за стола, подошел к матери, обнял её. Она прижалась к моему плечу и, наконец, заплакала. Тихо, беззвучно. Так плачут женщины, которые устали от жизни.
— Не бойся, мам. Я вернусь. Обязательно вернусь. Ты меня знаешь. Я же не лезу, куда не надо. Я осторожный. Год пройдет, и я снова буду сидеть за этим столом и есть твою гречку. Ты только крепись, ладно? Антон поможет, он уже большой, он справится.
Антон кивнул яростно, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
— Я справлюсь, мам. Я буду работать, помогать, и учиться буду хорошо. Дэн, ты не волнуйся, я все сделаю.
Последние дни перед отъездом пролетели, как в тумане. Я ходил по заводу, прощался с товарищами. Мастер Семенович, старый фронтовик, пожал мне руку и сказал коротко: «Держись, браток, возвращайся». Коллеги скидывались, купили мне термос и котелок. Мелочь, но приятно. В армии мелочи решают многое.
28 апреля к семи утра вся семья встала, мы собирали вещи.
— Много не возьмешь, — сказали в военкомате. — Сменное белье, носки, бритву, мыло, все остальное выдадут.
Мама упаковала еду: вареные яйца, сало, хлеб, огурцы соленые. В дорогу. Может, хватит до границы, может, нет. Она заворачивала все это в газету и плакала. Каждое яйцо, каждый кусок сала был пропитан её слезами и молитвами.
Вокзал встретил нас гулом голосов, плачем матерей, криками детей. Таких, как я, было человек пятьдесят. Призывники. Молодые парни, бледные, испуганные, пытающиеся казаться бравыми. Родственники стояли кучками. Кто-то пытался шутить, кто-то просто стоял и молчал. Военкомат организовал отправку четко: офицер зачитывал списки, парни грузились в автобусы, которые повезут их на железнодорожную станцию, откуда уже эшелон пойдет на юг. Через Туркестан, через пески, через перевалы. В страну, где каждый день может стать последним.
— Коржаков Денис Иванович!
Я вздрогнул. Это было про меня. Я обернулся к матери и брату. Антон схватил меня за руку, сжал так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Дэн, я не хочу, чтобы ты уезжал. Я боюсь. А если ты не вернешься?
— Вернусь, Тоха. Клянусь тебе, вернусь. Ты мне только пообещай, что будешь слушаться маму, учиться, не свяжешься с плохой компанией. Обещай.
— Обещаю. Ты только вернись, Дэн. Пожалуйста, вернись.
Я обнял мать. Она была маленькая, худая, пахла дешевым мылом и слезами.
— Береги себя, сынок. Бог с тобой. Я буду молиться за тебя каждый день. Ты только береги себя там. Не лезь в пекло, не геройствуй. Вернись живым, слышишь? Живым.
Я поцеловал её в лоб, потрепал Антона по волосам, взял свою потертую сумку и пошел к автобусу. Обернулся на ступеньках. Мама и брат стояли, держась за руки. Маленькие, потерянные в толпе таких же несчастных семей. Я поднял руку, помахал. Они махали в ответ. Антон кричал что-то, но слов не было слышно за шумом двигателей и голосами. Я сел у окна, автобус тронулся. Я смотрел на них, пока они не превратились в две точки, а потом не исчезли совсем.
Это был последний раз, когда я видел свою семью здоровыми и счастливыми. Я не знал, что через три месяца окажусь в аду, что младший брат останется один, что мама умрет от горя, что когда я вернусь, жизнь, которую я знал, будет мертва. Не знал. И слава Богу, что не знал. Потому что если бы знал, возможно, не поехал бы вообще, сбежал бы, скрылся, сделал бы что угодно. Но я был честным парнем, законопослушным, верил в долг. И это сломало мне жизнь.
Афганистан встретил меня жарой, пылью и запахом смерти. Через три месяца после призыва, после учебки в Туркестане, где гоняли до потери пульса и учили стрелять, после бесконечной дороги в душных вагонах я оказался в горах. Меня распределили связистом в мотострелковую роту, которая занималась охраной дорог и сопровождением колонн. Работа считалась относительно безопасной. Относительно. В Афганистане безопасности не было вообще.
Первый месяц прошел спокойно, рутина: подъем в пять утра, проверка связи, установка ретрансляторов, дежурство. Командир роты, капитан Зотов, был нормальным мужиком, не гонял без дела, кормил солдат более-менее прилично. Я писал письма домой, короткие, обтекаемые.
«Мама, все хорошо, не волнуйтесь. Служба идет, погода жаркая, кормят нормально, скучаю. Напишите, как Антон, поступил ли в техникум. Целую. Ваш Денис».
И я не писал про засады на дорогах, про то, как соседний батальон потерял взвод в ущелье, про то, как по ночам слышны выстрелы и взрывы, про духов, которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. Не писал, потому что зачем пугать? Мама и так места себе не находит.
Беда пришла 23 августа. День был обычный. Колонна из восьми машин-грузовиков с боеприпасами и продовольствием, два БТР сопровождения. Маршрут простой, дорога относительно спокойная. Капитан Зотов лично вел колонну. Я сидел в кузове второго грузовика рядом со своей рацией. Жара была адская, за сорок градусов. Пыль забивалась в нос, в глаза, в рот. Хотелось пить всегда. Фляга была полупустая, но воду надо беречь.
Ущелье началось внезапно. Дорога сузилась, по бокам поднялись скалы, высокие, каменные, с острыми гребнями. Плохое место. Все это чувствовали. Водители ускорились, хотели проскочить побыстрее. Не успели. Первый взрыв разорвал тишину, как удар грома. Мина под передним БТРом. Машина подбросила, перевернула на бок, полыхнула огнем. Потом начался ад. Автоматные очереди с обеих сторон ущелья. Гранатометы. Крики.
Я инстинктивно свалился на дно кузова, прижался к борту. Пули били по металлу с сухим звоном. Рядом закричал Серега Волков, молодой парень из Омска. Ему оторвало руку. Кровь фонтаном. Я попытался добраться до него, но машина дернулась, резко затормозила. Водитель убит. Грузовик встал поперек дороги. Колонна рассыпалась. Кто-то пытался развернуться, кто-то выскакивал из машин и бежал к укрытию. Но укрытий не было. Только голые скалы и смерть.
Капитан Зотов по рации орал команды, но я плохо слышал. Оглох от взрыва. В ушах звенело. Я видел, как второй БТР пытается прорваться вперед, но еще один взрыв останавливает его. Колея заминирована. Засада. Классическая засада. Моджахеды знали, где бить. Знали, когда. Кто-то слил информацию. Или просто наблюдали, ждали. Неважно. Важно, что они убивали профессионально.
Я схватил автомат, высунулся из кузова, начал стрелять туда, куда все стреляли. В камни, в склоны. Не видел целей, просто стрелял. Патроны кончились быстро. Я полез за новым магазином, но тут что-то ударило меня по голове. Сильно. Мир перевернулся. Я упал. Последнее, что я увидел, — это лица. Бородатые лица в тюрбанах, склонившиеся над мной. Потом темнота.
Очнулся от боли. Голова раскалывалась, во рту кровь. Руки связаны за спиной, лежу на земле. Открыл глаза. Темно. Не совсем темно. Какой-то тусклый свет откуда-то сверху. Запах сырости, плесени, мочи. Зиндан. Земляной подвал. Попытался пошевелиться. Не получилось. Тогда я почувствовал металл. Холодный, тяжелый металл на шее и на запястьях. Кандалы.
Я был прикован. Цепь шла от ошейника на шее к кольцу в стене. Короткая цепь, метра полтора. Руки тоже в кандалах, прикрепленных к тому же кольцу. Я не мог встать, цепь не пускала. Не мог разогнуться полностью, только сидеть согнувшись или лежать на боку. Это был мой мир на следующие шесть лет. Подвал три на четыре метра, земляной пол, каменные стены, одна лампочка под потолком, которую включали редко, цепь и кандалы, которые врастут в кожу так, что останутся шрамы на всю жизнь.
Первые дни я орал, кричал, требовал, угрожал. Бесполезно. Охранники приходили редко. Бросали лепешку и миску воды раз в сутки, иногда реже. Туалета не было. Справляй нужду в углу, вот и все. Воняло. Через неделю воняло так, что тошнило. Через месяц привык. Человек ко всему привыкает. Это страшно, но правда.
Били меня не часто. Зачем тратить силы? Я и так никуда не денусь. Иногда приходили моджахеды, молодые бородачи с фанатичными глазами. Что-то спрашивали на плохом русском: где база? Сколько солдат? Какое оружие? Я молчал. Не из героизма. Просто я ничего не знал. Я был связистом, не офицером. Меня били палками по спине, по ногам. Один раз ударили по голове так, что я потерял сознание. Очнулся в луже своей крови. Но потом перестали. Поняли, что толку нет.
Время перестало существовать. Дни сливались в один бесконечный кошмар. Темнота, свет, темнота, свет. Голод, жажда. Боль в спине от постоянного сидения. Кандалы натирали шею и запястья до язв. Язвы гноились. Однажды ко мне пришел старик, местный лекарь. Помазал раны какой-то вонючей мазью. Не из жалости, просто чтобы пленник не сдох раньше времени. Пленник дороже живым, чем мертвым. Можно обменять, продать, использовать для пропаганды.
Я начал считать дни. Царапал черточки на стене ногтем. Десять черточек, перечеркнуть, новые десять. Дошел до ста, сбился, начал заново. Потом бросил. Какая разница, сколько дней? Может, год прошел, может, два. Я не знал. Я думал о доме, о маме, о брате. Это единственное, что держало меня в здравом уме. Я представлял, как Антон поступил в техникум, как учится, как растет, как мама ждет меня, верит, что я жив. Я молился, хотя никогда не был верующим. Молился, чтобы дожить, чтобы вернуться, чтобы увидеть их снова. Эта молитва была моим топливом. Без неё я бы сошел с ума или умер от тоски.
Однажды ко мне в подвал бросили еще одного пленного. Узбека, водителя грузовика. Его звали Рустам. Он продержался две недели. Плакал по ночам, звал мать. Потом его забрали, и больше я его не видел. Скорее всего, убили. Я снова остался один. Одиночество было хуже боли, хуже голода. Оно съедало изнутри.
Через какое-то время я перестал чувствовать ноги. Отсидел. Кровообращение нарушено. Позвоночник искривился от постоянного сгорбленного положения. Руки почти не работали. Я превращался в калеку. Медленно, но верно. Это было страшнее смерти. Я понимал, что даже если меня освободят, я уже никогда не стану прежним. Та жизнь, что была до плена, умерла. Денис Коржаков, связист, простой парень из Свердловска, умер. Остался только обрубок, прикованный цепью в темноте.
Шесть лет. 2190 дней. 52 560 часов. 3 153 600 минут. Каждая минута была вечностью. Каждая минута отнимала кусок моей души. Когда меня, наконец, освободили в ходе обмена пленными весной 1990 года, я уже не радовался. Я просто смотрел на свет, который резал глаза, и не понимал, что происходит. Свобода пришла слишком поздно. Человек, который вошел в подвал, умер там. Вышел кто-то другой, сломанный, но живой.
А пока я гнил в зиндане, дома творилось нечто ужасное.
Август 1984 года. Антон стоит у почтового ящика в подъезде и дрожащими руками открывает конверт. Письмо от меня. Четвертое по счету. Почерк знакомый, твердый, ровный.
«Мама, Тоха, привет из солнечного Афгана. У нас все хорошо, служба идет, товарищи нормальные, командир не гад. Жарко, но терпимо. Скоро осень. Говорят, будет полегче. Тоха, как дела в техникуме? Поступил? Напиши обязательно. Маме передай, чтобы не волновалась. Скоро дембель, и я дома. Целую вас. Денис».
Антон прижимает письмо к груди и улыбается. Все хорошо. Брат жив. Брат пишет. Значит, все нормально. Он бежит по лестнице на четвертый этаж, врывается в квартиру.
— Мам, письмо от Дениса!
Мама выходит из кухни, вытирает руки о передник. Лицо моментально светлеет.
— Давай, читай вслух.
Они сидят на кухне, пьют чай с баранками, и Антон читает письмо медленно, по несколько раз. Каждое слово драгоценно. Каждое слово — это связь со мной, это надежда. Мама крестится, шепчет: «Спасибо, Господи, спасибо». Антон рассказывает, что да, поступил в техникум связи, экзамены сдал на четверки и пятерки, учиться будет старательно, чтобы я гордился.
Жизнь идет. Антон встает в шесть утра, едет через весь город в техникум. Учится. Математика, физика, электротехника, радиосвязь. Интересно. Преподаватели строгие, но справедливые. Антон не прогуливает, делает все задания. Он помнит обещания, данные мне: учиться хорошо, не связываться с плохой компанией, помогать матери. Он держит слово. После занятий он едет на завод «Уралмаш». Устроился учеником слесаря. Платят немного, но хоть что-то. Работает до семи вечера, потом домой. Ужин, уроки, сон.
Мама тоже работает. Она теперь на двух ставках. Днем на фабрике, вечером уборщицей в школе. Выматывается. Но деньги нужны. Пенсии мужа хватает только на хлеб. Они экономят на всем: на еде, на одежде, на проезде. Копят. На что? Непонятно. Просто копят. На всякий случай. Война далеко, но её тень лежит на их жизни.
Письма приходят регулярно, раз в месяц, иногда чаще. Я пишу коротко, но тепло: все хорошо, скучаю, жду дембеля. Антон отвечает подробно. Рассказывает про учебу, про завод, про то, как мама устает, но держится. Я всегда отвечаю: не унывай, Тоха. Еще немного, и я вернусь, и заживем нормально. Обещаю.
В техникуме у Антона появляются друзья. Серега Малышев, Вовка Кудрин, Леня Носов. Хорошие ребята. Такие же простые рабочие парни. Они сидят в курилке, травят байки, мечтают о будущем. Серега хочет стать инженером, Вовка электриком. Леня вообще думает в армию пойти контрактником. Антон молчит. Он не мечтает. Он просто ждет брата.
Весной 1985 года Антон знакомится с Леной. Лена Смирнова, одногруппница, рыжая, веснушчатая, смешливая. Она первая с ним заговорила, спросила, можно ли списать домашку по физике. Антон дал. Потом она пригласила его в кино. Потом они начали гулять. Первая любовь. Робкая, чистая. Они держались за руки в парке, целовались украдкой в подъезде. Антон рассказывал ей про меня, про Афганистан, про то, как ждет брата. Лена слушала, сочувствовала, поддерживала.
— Ты молодец, Антоша. Твой брат — герой, и ты тоже молодец, что его ждешь.
Ноябрь 1985 года. Письма перестают приходить. Месяц тишины. Два. Три. Мама начинает беситься. Ходит в военкомат. Там разводят руками.
— Не знаем, мать, связи нет. Война идет, всякое бывает. Ждите, может, письма потерялись.
Она ходит в военкомат каждую неделю. Каждый раз один ответ: ждите. Январь 1986 года. Официальное извещение. «Рядовой Коржаков Денис Иванович пропал без вести при исполнении воинского долга. Подробностей нет. Обстоятельства выясняются. О результатах сообщим дополнительно». Печать, подпись. Всё.
Мама читает бумагу и падает прямо в военкомате. Сердечный приступ. Скорая, больница, две недели в реанимации. Антон сидит у её постели, держит за руку. Мама бредит во сне: «Денис, Денисушка, сынок». Врачи качают головами. Сердце слабое, надо беречься, избегать стрессов. Какие стрессы, когда сын пропал без вести на войне?
Её выписывают. Она приходит домой, но это уже не она. Волосы поседели за месяц, лицо осунулось, глаза пустые. Она ходит на работу по инерции, возвращается, ложится на кровать и смотрит в потолок. Антон пытается её растормошить, накормить, заставить жить.
— Он пропал, Тоха. Денис пропал. Может, убили, может, в плену. Мы не знаем. Мы никогда не узнаем.
Антон не верит. Он чувствует, что я жив. Не знает, почему, но чувствует. Я сильный. Я выживу. Надо просто ждать. Верить. Он убеждает маму:
— Мам, он жив. Я знаю. Он вернется. Надо только подождать.
Но мама не слышит. Она ушла в себя. Горе съедает её изнутри. Антон продолжает жить. Учеба, работа, дом. Он становится серьезным не по годам, берет на себя всю тяжесть. Платит за квартиру, покупает еду, лекарства маме. Она болеет часто. Простуды, давление, сердце. Антон возит её по врачам, покупает таблетки. Денег катастрофически не хватает. Он берет подработки: грузчиком на выходных, дворником по вечерам. Лена помогает, приносит продукты, сидит с мамой, когда Антон на работе. Хорошая девочка. Антон любит её, тихо, благодарно.
Годы идут. 1986–1987. Новостей обо мне нет. Военкомат разводит руками. Пропал без вести. Может, погиб. Может, в плену. Может, дезертировал. Кто знает. Война закончится. Тогда посмотрим. Мама больше не ходит в военкомат. Она сдалась. Ждет смерти. Антон видит это и пугается. Мама умирает на глазах. Не от болезни, от горя. И он ничего не может сделать.
Осень 1987 года. Антон на третьем курсе техникума. Хорошист. Староста группы. Уважают преподаватели, любят одногруппники. Планы на будущее: окончить техникум, устроиться на завод, жениться на Лене. Светлые планы. Нормальная жизнь советского парня. Но судьба готовит удар. Страшный, несправедливый удар, который перечеркнет всё.
Ноябрь 1987 года. Вечер. Антон возвращается домой после подработки. Усталый, голодный. Мечтает упасть на кровать. Поднимается по лестнице. У двери квартиры стоят двое мужчин. Плащи, шляпы. Милиция. Один худой, злой, с прищуренными глазами. Второй толстый, равнодушный.
— Коржаков Антон Иванович?
— Это я. А что случилось?
— Пройдемте с нами. Вы задержаны по подозрению в совершении преступления.
Мир рушится. Антон не понимает. Какое преступление? Я ничего не делал.
— Выясним в отделении. Пошли.
Его скручивают наручниками, ведут вниз. Соседи высовываются из дверей, шепчутся. Мама выбегает на лестницу. Кричит:
— Антоша, что вы делаете? Отпустите его, он ничего не сделал!
Её отталкивают.
— Не мешайте следствию, гражданочка!
Антона сажают в воронок, везут в отделение. Там бросают в камеру предварительного заключения. Бетонные стены, нары, вонь. Антон сидит и трясется. Он не понимает, что происходит. Утром его ведут на допрос. Допрашивает тот же худой, злобный мент. Следователь Минев Виктор Степанович. Он смотрит на Антона, как на грязь.
— Будешь признаваться или по-плохому пойдем?
— Признаваться в чем? Я ничего не делал.
— Еще как сделал, голубчик. Разбой. 26 октября, вечер, улица Ленина. Избили и ограбили гражданина Петрова. Украли кошелек с деньгами и часы. Есть свидетели, есть улики. Будешь отпираться, хуже будет.
Антон бледнеет. 26 октября вечером он был в клубе с Леной. Смотрели концерт самодеятельности. Лена подтвердит, друзья подтвердят. У него алиби, он говорит Миневу. Минев усмехается.
— Алиби? У тебя, милый, алиби липовое. Подружка твоя соврет что угодно. Знаем мы вас, студентиков. А у меня свидетели настоящие. Видели, как ты и твои дружки Петрова лупили? Показания дали, улики есть, дело закрытое. Признавайся давай, легче будет.
Антон трясет головой.
— Я не бил никого! Я не грабил! Это ошибка! Я не виноват!
Минев встает, подходит близко. Рожа у него холодная, безжалостная.
— Виноват, Коржаков. Все вы виноваты. Кто ты, реально сделал, кто ты не сделал — неважно. План у меня горит. Раскрываемость нужна. Ты подвернулся. Брат твой пропал без вести. Мать больная. Сам бедный. Кто за тебя заступится? Никто. Вот и будешь сидеть. И не рыпайся. А то еще статей добавим. Понял?
Антон понял. Он понял, что попал, что его сделали козлом отпущения, что следователю наплевать на правду, ему нужна цифра в отчете, раскрытое преступление, пойманный преступник. И Антон Коржаков, девятнадцатилетний техникумовец, сирота, — идеальная жертва.
Виктор Степанович Минев сидит в своем кабинете и курит. Дешевый «Беломор», едкий дым. На столе папка с делом номер 487. Разбойное нападение на гражданина Петрова Семена Артемовича. Дело висит уже месяц. Настоящих преступников нет, свидетелей нет, улик нет. Есть только потерпевший, который толком ничего не помнит, кроме того, что на него напали трое молодых парней, избили, отняли кошелек и часы. Минев нервничает. План по раскрываемости горит, начальство давит.
Миневу сорок три года. Он старший следователь. Хочет майорских погон к пятидесяти. Для майорских погон нужна чистая статистика. А статистика хромает. Из двенадцати дел за квартал раскрыто только семь. Мало. Нужно минимум десять. Значит, надо закрыть три дела быстро. Хоть как. Минев не дурак. Он понимает, что реально раскрыть дело о Петрове шансов нет. Грабители давно в других городах, следов не оставили. Можно списать в нераскрытые, но это минус в статистику. А можно сделать по-другому: найти подходящих кандидатов, повесить на них это дело, закрыть как раскрытое. Начальству — цифра, Миневу — премия и звездочка на погоны. Все довольны.
Он начинает искать. Критерии простые: молодые парни, желательно без связей, без денег на хороших адвокатов, без влиятельных родственников. Желательно с подмоченной репутацией или из неблагополучных семей. Таких легко прижать. Следователь роется в базах данных. Смотрит на призывников, студентов техникумов, парней с административными протоколами. Находит троих.
Коржаков Антон Иванович, 19 лет, студент техникума связи. Брат пропал без вести в Афгане, мать больная, живут бедно.
Малышев Сергей Петрович, 19 лет, одногруппник Коржакова, отец алкоголик, семья неблагополучная.
Кудрин Владимир Анатольевич, 20 лет, тоже техникум. Мать-одиночка, отец неизвестен.
Идеальные кандидаты. Минев берет их в разработку, начинает строить дело. Это несложно, если знаешь как. Сначала свидетели. Потерпевший Петров плохо помнит лица нападавших. Минев показывает ему фотографии Антона, Малышева и Кудрина.
— Вроде бы похожи. Может, они. Не уверен, но может.
Минев записывает показания: «Петров опознал нападавших». Потом еще свидетели. Гражданка Васильева, бабушка-пенсионерка, которая каждый вечер сидит у окна и смотрит на улицу. Минев приходит к ней домой.
— Бабуля, вы видели нападение 26 октября?
Бабушка не видела. Она вообще в тот день у дочки была, в другом районе. Но Минев настаивает.
— Бабуля, вспомните. Может, краем глаза заметили? Вот фотографии подозреваемых. Узнаете?
Бабушка смотрит на фото. Старая, плохо видит, но боится следователя.
— Вроде похожи. Может, они?
Минев записывает: «Васильева опознала». Второй свидетель. Третий свидетель — дворник Сидоров. Минев находит его на работе. Сидоров — мужик простой, выпивает, боится милиции. Минев наливает ему стакан, разговаривает дружелюбно.
— Михалыч, помоги государственному человеку. Видел ты нападение?
Сидоров видел что-то, но непонятно что. Темно было, далеко. Может, дрались, может, нет. Минев показывает фото.
— Это они?
Сидоров колеблется.
— Не знаю, гражданин следователь.
Минев меняет тон.
— Михалыч, ты сейчас мне поможешь? Или я вспомню, что у тебя самогонный аппарат в подвале стоит? И статья за незаконное производство алкоголя светит. Решай.
Сидоров вздыхает.
— Ладно, они.
— Записывай.
Минев записывает. Три свидетели. Достаточно. Теперь улики. Кошелек Петрова и часы. Их нашли в мусорном баке через неделю после нападения. Пустой кошелек и сломанные часы. Грабители выкинули, деньги забрали. Минев берет эти вещи, везет в квартиру Антона. Квартира пустая, мать на работе. Антон в техникуме. Минев легко вскрывает дверь дубликатом, который есть у каждого опера. Прячет кошелек и часы в шкаф Антона, под одежду. Потом уходит.
На следующий день проводят обыск. С понятыми, по всем правилам. Находят улики. Протокол составлен, все чисто. Улики на месте. Теперь можно брать. Антона берут первым. Вечером, когда он идет домой. Задержание, допрос. Минев давит психологически.
— У меня на тебя дело железное, мальчик. Свидетели, улики, все есть. Признавайся, легче будет. Суд учтет чистосердечное.
Антон отрицает.
— Я не виноват. Я там не был. У меня алиби.
Минев усмехается.
— Алиби у тебя липовое. Подружка твоя показания даст, какие надо, если я захочу. И ей статью пришью за лжесвидетельство. Не рыпайся.
Малышева и Кудрина берут на следующий день. Их допрашивают отдельно. Обоих запугивают. Малышев трусит, плачет, готов подписать что угодно. Кудрин держится, но ломается, когда Минев угрожает матери. Говорит, что если не признается, мать по уголовке пойдет за укрывательство. Кудрин подписывает: «Я участвовал. Это была идея Коржакова. Мы втроем напали на Петрова, избили, ограбили. Я раскаиваюсь».
Минев доволен. Дело закрыто. Раскрыто. Трое подозреваемых под стражей. Показания есть, улики есть, свидетели есть. Все по закону. Прокурор утверждает обвинительное заключение. Дело передают в суд. Минев получает премию — 5000 рублей. Хорошие деньги по тем временам. Хватит на новое пальто жене и на бутылку хорошего коньяка себе. Он доволен собой.
А Антон сидит в СИЗО и не верит, что это происходит. Он невиновен, он не бил никого, не грабил, но все против него. Свидетели лгут, друзья предали. Следователь фабрикует, он один. У него нет денег на адвоката. Мама больная не может помочь, брат пропал без вести. Он понимает, что обречен, что система его сожрет. И он ничего не может сделать. Он просто ждет суда и молится, чтобы чудо произошло. Но чуда не будет. Будет приговор. Восемь лет строгого режима за преступление, которого он не совершал.
Январь 1988 года. Свердловский областной суд. Зал заседаний номер три. Холодно, несмотря на батареи. Холод какой-то особый, казенный, пропитанный равнодушием и обреченностью. Народу мало, несколько человек на скамьях для публики. Мама, серая, больная, завернутая в старый платок. Рядом Лена Смирнова, подруга Антона, красные от слез глаза. Еще пара студентов из техникума пришли поддержать. Остальные не пришли, побоялись, не захотели связываться.
На скамье подсудимых трое. Антон Коржаков, Сергей Малышев, Владимир Кудрин. Все в одинаковых серых робах арестантских. Антон бледный, осунувшийся за два месяца в СИЗО. Малышев плачет, вытирает сопли рукавом. Кудрин смотрит в пол, губы шевелятся, молится. Справа от них сидят конвоиры, автоматчики. Охраняют опасных преступников.
Судья — женщина лет пятидесяти, строгая, с зачесанными назад волосами и очками на цепочке. Зовут её Светлана Васильевна Крутая. Она известна в городе как «Железная судья». Приговоры строгие, смягчающих обстоятельств почти не признает. Раньше была комсомолкой, потом партийной, теперь судья. Карьера прямая, без сучка, без задоринки. Она читает обвинительное заключение монотонно, без эмоций.
— Коржаков Антон Иванович, Малышев Сергей Петрович, Кудрин Владимир Анатольевич обвиняются в совершении преступления, предусмотренного статьей 162 УК РСФСР. 26 октября 1987 года примерно в 21 час 30 минут на улице Ленина города Свердловска подсудимые напали на гражданина Петрова Семена Артемовича, нанесли ему множественные удары руками и ногами, причинив телесные повреждения, завладели его имуществом, а именно кошельком с денежными средствами в размере 80 рублей и наручными часами марки «Ракета» стоимостью 120 рублей.
Она заканчивает чтение, смотрит на подсудимых.
— Подсудимые, вы признаете вину?
Малышев встает, трясется.
— Признаю. Я раскаиваюсь. Мы не хотели его бить сильно. Просто денег не было. Студенты. Нужны были деньги. Прошу суд меня простить.
— Садись, Малышев. Кудрин, ты как?
Кудрин встает.
— Признаю. Это была идея Коржакова. Он нас уговорил. Я не хотел, но он настоял. Прошу учесть, что я второстепенный участник.
Судья записывает, кивает.
— Коржаков, ты что скажешь?
Антон встает. Руки дрожат, голос срывается.
— Я не признаю вину. Я не совершал этого преступления. 26 октября я был в клубе техникума на концерте самодеятельности. Со мной была моя подруга Лена Смирнова. Она подтвердит. Товарищи подтвердят. У меня алиби. Следователь Минев сфабриковал дело. Улики подброшены. Свидетели дают ложные показания. Я не виновен.
Судья смотрит на него холодно.
— Садись, Коржаков. Твои заявления будут рассмотрены в ходе процесса.
Она вызывает первого свидетеля. Потерпевший Петров Семен Артемович. Выходит мужчина лет шестидесяти, хромает с палочкой. Лицо серое, усталое. Он дает показания неуверенно.
— Да, на меня напали. Трое молодых людей. Я плохо помню лица. Темно было. Да и били по голове. Очки сбили. Без очков я почти не вижу. Но следователь показывал мне фотографии. Вроде похожи. Может, они, может, нет. Я не уверен.
Судья хмурится.
— Гражданин Петров, вы опознаете подсудимых или нет?
Петров смотрит на скамью, щурится.
— Не знаю. Вроде похоже. Наверное, они.
Судья вздыхает. Следующий свидетель. Васильева Мария Ивановна. Выходит бабушка древняя, крошечная, в платке. Дает показания бодро.
— Видела, видела. Я у окна сидела, все видела. Трое парней напали на дедушку, били, кошелек забрали. Я их лица запомнила. Вот они, на скамье.
Адвокат Антона, молодой парень по назначению, вскакивает.
— Свидетель, вы утверждаете, что видели лица нападавших ночью с четвертого этажа через окно?
— Да.
— А у вас какое зрение?
Бабушка колеблется.
— Нормальное.
Адвокат достает справку.
— У свидетеля в медицинской карте указана катаракта обоих глаз. Зрение минус пять. Она физически не могла разглядеть лица с такого расстояния в темноте. Более того, в тот день свидетель находилась у дочери в другом районе города, что подтверждается показаниями её дочери.
Судья морщится.
— Свидетель Васильева. Вы действительно были у дочери 26 октября?
Бабушка путается.
— Ну, может, была... А может, другой день. Я уже не помню. Мне 83 года.
Судья раздраженно машет рукой.
— Свободны. Следующий свидетель. Дворник Сидоров Михаил Петрович.
Входит мужик. Грузный, немытый. Пахнет перегаром даже через зал. Он мямлит показания.
— Видел, как трое молодых людей дрались с кем-то. Темно было, плохо разглядел. Но следователь говорит, это они. Значит, они.
Адвокат снова встает.
— Свидетель находился в состоянии алкогольного опьянения, что подтверждается протоколом задержания от 27 октября за распитие спиртных напитков в общественном месте. Его показания недостоверны. Кроме того, место происшествия находится в 150 метрах от места работы свидетеля. Видимость в темноте исключена.
Судья записывает, но без энтузиазма. Она уже всё решила. Решила еще до начала процесса, когда прочитала обвинительное заключение. Дело следователя Минева, а Минев опытный, не подставится. Значит, все чисто, значит, виновны. Её задача — провести процесс формально правильно и вынести приговор. Она так и делает.
Вызывают Лену Смирнову. Девушка выходит вся в слезах. Дает показания дрожащим голосом.
— 26 октября вечером мы были с Антоном в клубе техникума. Смотрели концерт самодеятельности. Концерт начался в 7 вечера, закончился в 10. Антон был со мной все время. Мы вместе пришли, вместе ушли. Он проводил меня домой. Это было около 11 вечера. У него не было времени совершить это преступление. Он невиновен.
Прокурор встает. Пожилой мужчина с седыми усами и холодными глазами.
— Свидетель Смирнова. Вы встречаетесь с подсудимым Коржаковым?
— Да.
— Значит, вы заинтересованное лицо. Вы готовы давать любые показания, чтобы защитить его? Ваши показания не объективны.
Лена кричит.
— Нет, я говорю правду. Спросите других ребят из техникума, они подтвердят.
Прокурор усмехается.
— Его друзья тоже подтвердят что угодно. Это круговая порука. Суд не может основываться на таких показаниях.
Судья кивает.
— Свидетель Смирнова, вы свободны.
Лена не уходит. Она стоит и кричит.
— Это несправедливо! Антон невиновен! Вы судите невиновного человека!
Конвоир подходит, выводит её из зала. Она рыдает, вырывается. Мама тоже плачет, закрыв лицо руками. Процесс идет три дня. Адвокат пытается бороться, но бесполезно. Все его аргументы судья отметает. Экспертиза отпечатков пальцев? На кошельке и часах нет отпечатков подсудимых, только потерпевшего. Прокурор объясняет: преступники использовали перчатки. Алиби подсудимого? Не подтверждено объективными свидетелями. Нестыковки в показаниях свидетелей обвинения? Незначительные, не влияют на суть дела.
На третий день судья удаляется на совещание. Возвращается через час.
— Встать, суд идет!
Все встают. Судья читает приговор. Голос монотонный, бесцветный.
— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, Свердловский областной суд, рассмотрев уголовное дело ... приговорил: Коржакова Антона Ивановича признать виновным и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на 8 лет в исправительно-трудовой колонии строгого режима.
Зал замирает. Потом взрыв. Лена кричит. Мама падает со скамьи. Сердце. Скорая. Реанимация. Увозят на носилках. Антон стоит белый как мел. Восемь лет. Ему девятнадцать. Когда выйдет, будет двадцать семь. Молодость кончилась. Будущее кончилось. Жизнь кончилась. Он смотрит на маму, которую увозят, на Лену, которая рыдает. На судью, которая собирает бумаги равнодушно, словно только что вынесла штраф за безбилетный проезд, а не приговорила невиновного человека на восемь лет ада.
Конвоиры уводят его. Коридор, воронок, СИЗО. Через неделю этапом в колонию. На Урале, в глухой тайге. Зона. Колючая проволока, бараки, вышки с автоматчиками, собаки. 8 лет строгого режима.