Ирина стояла на пороге кухни, прислушиваясь к звукам чужого дома. Сверху доносился глухой, влажный кашель Никиты, и она уже хотела бежать наверх, но кашель оборвался, сменился тяжелым дыханием, затих. Мальчик спал.
Кухня Елены напоминала выставочный зал. Белый глянец шкафов отражал утреннее солнце, стеклянная столешница поблескивала, на ней стояла хрустальная ваза с тремя веточками эвкалипта. Ирина вспомнила свою московскую кухню - заставленную детскими поделками, листочками с рецептами. Здесь не было ни одной лишней вещи. Даже сахарница стояла под углом, который, наверняка, считался правильным.
- Присаживайся, - Елена стояла у плиты, не оборачиваясь. Волосы у нее были собраны в тугой пучок, макияж лежал ровно, будто нанесен для фотосессии. Она вынула из духовки противень с творожной запеканкой, и запах, теплый и детский, резко обнажил пропасть между ними. Ирина вдруг поняла: сестра готовила это не для гостей. Запеканка была рассчитана на определенное количество порций, и гости в эти расчеты не входили.
Дверь в коридор скрипнула, и вошел Виктор Петрович. Он был в светлых брюках и рубашке цвета голубиного пера - домашней, но такой, что и на работу в ней не стыдно. Мужчина сорока пяти лет, сухой, с короткой стрижкой и лицом, которое никогда не выглядело удивленным. Ирина видела его последний раз на похоронах матери, пять лет назад. Тогда Виктор пожал ей руку, сказал «соболезную» и отошел к окну, словно опасаясь, что горе передается воздушно-капельным путем.
- Ирина, - он кивнул, сел за стол, открыл ноутбук. Экран засветился, отражаясь в глянцевой поверхности стола. - Садись. Еда остынет.
Елена поставила перед мужем тарелку, затем перед сестрой - меньшую, с крошечным кусочком запеканки. Сама села на краешек стула, отодвинула тарелку подальше.
- Я не голодна, - сказала она, хотя никто не спрашивал.
Виктор Петрович ел медленно, не отрывая глаз от экрана. Потом отложил вилку, посмотрел на Ирину прямо - взгляд охранника, проверяющего документы.
- В городе все на виду, - сказал он. - Маленький городок. Узнают быстро, если кто приехал. Если из-за твоих московских долгов сюда приедут коллекторы - у меня будут проблемы на комбинате. Помочь не смогу.
Елена дернулась, будто ее укусили. Она отвернулась к окну, поправила занавеску, которая и так висела ровно.
- У меня нет долгов, - сказала Ирина. - Денис оформил их на меня. Я не брала.
- Брала или не брала - перед законом одно. - Виктор Петрович закрыл ноутбук, и щелчок казался в тишине громким. - Я говорю про последствия. Коллекторы не разбираются, чья вина. Они приедут, будут орать под окнами, пугать соседей. У меня контракт с заводом - охрана территории, складов. Репутация. Если мне начнут звонить с вопросами, почему у моей родственницы мошенники на хвосте - я отвечу: не знаю, не моя родственница.
Ирина почувствовала, как подступает жар к щекам. Не от стыда - от злости, оттого что этот человек, которого она видела три раза в жизни, решает, кем она ему приходится.
- Я не прошу помощи, - сказал она тихо. - Переночевала и ухожу. В дом родителей.
- Там всё заколочено, - бросила Елена, все еще глядя в окно.
- Я разберусь.
Виктор Петрович встал, отнес тарелку к раковине. Вода зашипела, когда он открыл кран.
- Разбирайся. Только не при мне. - Он вытер руки полотенцем, повесил его на крючок под определенным углом. - Елена, я уезжаю. Вечером буду поздно.
Дверь за ним захлопнулась негромко, но Ирина вздрогнула. Елена все еще смотрела в окно, и в ее профиле Ирина увидела что-то знакомое - ту же гордыню, ту же способность обидеться на весь мир и молчать неделями. В детстве, когда сестры делили комнату, Елена могла не разговаривать с ней две недели из-за того, что Ирина взяла без спроса ее красный карандаш. Потом мама уговаривала, плакала, угрожала - и Елена наконец проронила слово, но не прощала. Никогда не прощала.
- Спасибо за ночлег, - сказала Ирина.
Елена повернулась. В ее глазах плескалась не злость - страх. Чистый, детский страх, который она тщательно прятала за насмешкой.
- Ты всегда все портишь, - сказала она. - Уезжаешь, возвращаешься. Приходишь ночью, как воровка. Чего тебе надо, Ир?
- Ничего. Просто переждать.
- Переждать. - Елена засмеялась, смех вышел звонким, неестественным. - У нас тут не отель. У нас тут своя жизнь.
Она вскочила, схватила с полки пакет с продуктами, который, очевидно, стоял там наготове.
- Возьми. Хлеб, колбаса, яблоки, немного яиц. На первое время. Дальше сама.
Ирина взяла пакет. В нем лежало ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть полным выгоном, но и не создавать обязательств. Она узнала этот прием - сама так делала, когда в Москве к ней приезжала коллега, и Ирина не хотела, чтобы та задержалась.
- Я ухожу сейчас, - сказал она. - Скажи Никите, что я на улице.
Елена не ответила. Она уже стояла у плиты, снова что-то мешая в кастрюле, и Ирина поняла: сестра боится остаться с ней наедине. Боится, что придется говорить, вспоминать, объяснять. Боится, что Ирина спросит, кому она звонила в четыре утра, стоя во дворе.
Дом родителей стоял на краю поселка, где асфальт сменялся грунтовкой, а грунтовка - тропинкой, уходившей к озеру. Деревянный, двухэтажный, с крыльцом, на котором когда-то росли пеларгонии в жестяных банках. Теперь банки стояли пустые, ржавые, и в них накопилась осенняя вода с опавшими листьями.
Доски на окнах первого этажа выглядели свежими - не семилетней давности, а годичной, может, двух. Кто-то заколачивал их недавно. Ирина обошла дом, присматриваясь к стенам, к карнизам. Под крыльцом, в щели между балкой и фундаментом, она нащупала стеклянную банку из-под огурцов. Внутри лежал ключ, завернутый в целлофан, ржавый, но целый. Она вспомнила, как мама прятала его туда, еще когда Ирина была подростком: «Если потеряешь свои, дочка, всегда найдешь запасной. Главное - помнить, где искать».
Никита стоял рядом, прижавшись к ее бедру. Кашлял реже, но дышал с хрипом, будто воздух проходил сквозь мокрую вату. Ирина приподняла доску у входа - она держалась на двух гвоздях, и Ирина выдернула их руками, не прибегая к помощи. Доска отошла с хрустом, открывая дверь.
Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то сладковатым. Ирина открыла все окна, которые не были заколочены, и ветер, холодный и озерный, ворвался в дом, поднимая с пола серые вихри. Никита чихнул, закашлялся, и она посадила его на единственный стул в прихожей, накрыла пледом из чемодана.
- Сиди. Я быстро.
Она работала методично, как наводила порядок в московской квартире после очередной ссоры с Денисом. Вытерла пыль с полок, встряхнула занавески, вымела пол веником, найденным в кладовке. В кладовке пахло землей и мышиным зерном. Полки стояли пустые, но Ирина заметила: на нижней, у самого пола, следы свежих царапин. Кто-то двигал ящик, стоявший здесь годами.
Она подвинула ящик - он был тяжелый, набитый чем-то металлическим. За ним, в щели между полкой и стеной, лежал конверт. Простой, почтовый, без марок. Внутри - лист в клетку, испещренный цифрами. Колонки: даты, суммы, инициалы. Внизу подпись, которую Ирина не сразу разобрала: «В.П. - 1500, Е.В. - 2000, К. - 750». Расчеты, долги, расписки без подписей. Она сложила лист, спрятала конверт в карман джинсов. Потом отодвинула ящик на место, точно так же, как стоял.
Никита сидел на стуле, завернувшись в плед по самые глаза. Лоб у него горел, щеки алые. Ирина нашла в сумке пластырь от температуры - последний, из московской аптечки, - пригладила ему на лоб, под волосы. Вода из-под крана шла рыжая, потом прояснилась. Она напоила его из кружки с надписью «Лучший внук», которую отыскала в шкафу среди пыльной посуды.
- Мам, а мы здесь надолго? - спросил Никита, глядя в кружку, а не на нее.
- Пока не знаю.
- А папа?
- Папа в Москве.
- Он нас найдет?
Ирина не ответила сразу. Она выжала тряпку, протерла подоконник, на котором остались следы от цветочных горшков.
- Надо найти аптеку, - сказала она. - И купить тебе ингалятор. И малиновое варенье. Баба Тоня, наверное, еще жива. Помнишь бабу Тоню?
Никита помотал головой. Он был здесь один раз, три года назад, на похоронах бабушки. Тогда он был маленький, и все, что он запомнил, - это запах ладана и то, что мама плакала в ванной, думая, что он не слышит.
Баба Тоня жила в доме через дорогу, в том же самом, где Ирина проводила детские каникулы, попивая малиновый чай и слушая истории про войну. Дом покосился еще сильнее, забор обвис, как старая улыбка, но окна были вымыты, и за ними мелькнула полосатая занавеска - та самая, которую Ирина помнила с детства.
Тоня открыла дверь до того, как Ирина постучала. Стояла, широкая, в клетчатом халате, с волосами, собранными в узел на макушке, с лицом, которое за семь лет не изменилось ни на йоту - такое же красное, такое же морщинистое, такое же удивленно-радостное.
- Ирочка! Ну наконец-то! А я гляжу - свет зажегся, думаю, кто это? А это ты! И мальчик! Ну-ка, ну-ка, подойди, золотце, дай бабке глянуть.
Никита робко прижался к маме, но Тоня уже схватила его за руку - нежно, но твердо, как хватают детей, чтобы не упустить.
- Кашляет, гляжу. Сырость, наверное. У нас тут после дождей всегда так. Пойдем, пойдем ко мне, у меня малина стоит, вчера варенье открывала. А ты, Ирочка, иди делай свои дела, я присмотрю. Часок, другой - не бойся.
Ирина хотела возразить, но Тоня уже тащила Никиту через порог, бормоча что-то про «горло промочить» и «парное молоко». Мальчик оглянулся на маму, и в его взгляде Ирина прочла не страх - удивление. Никита не привык, чтобы к нему относились как к желанному гостю, а не как к обузе.
- Я быстро, - сказала Ирина. - В аптеку сбегаю.
- Беги, беги. - Тоня махнула рукой, не оборачиваясь. - Только слышь, Ирочка. Виктор Петрович сегодня утром на автостанцию ездил, с мужиками говорил, просил тебя особо не баловать. Имей в виду.
Ирина замерла на пороге.
- Каких мужиков?
- Да какая разница, каких? Местных. Говорил, чтоб не подсовывали работу, не давали в долг, не сдавали жилье без его ведома. - Тоня наконец обернулась, и в ее глазах плескались не сплетни, а забота - грубая, соседская. - Я тебе говорю как есть. Он тут большой человек стал. Охранная фирма, связи, все дела. Не ссорься с ним понапрасну. Переживешь - уедешь. А пока терпи.
- Я не собираюсь с ним ссориться.
- Ну и ладно. Иди, иди, а то мальчик мерзнет.
Логистическая контора «Транзит» занимала половину первого этажа бывшего гостиничного комплекса «Волна». В приемной, обитой дсп под орех, сидели три женщины. Одна - молодая, в узких джинсах и кофте с надписью «Monday» - щелкала по телефону, не поднимая глаз. Две другие, постарше, в простых платьях, перешептывались у кулера с водой.
Ирина подошла к стойке, сказала, что хочет устроиться на работу. Молодая подняла глаза, оценила ее с ног до головы - джинсы, кроссовки, куртка, купленная на распродаже три года назад.
- К начальнику? - спросила она, и в голосе послышалось не столько любопытство, сколько предвкушение.
- Если можно.
- Третий кабинет. Но он занят.
Ирина села на стул у стены, достала телефон, притворилась, что что-то читает. Женщины у кулера замолчали, но она чувствовала на себе взгляды. Потом, когда молодая отвлеклась на звонок, одна из старших - седая, с лицом, покрытым сосудистыми звездочками, - подошла ближе.
- Из Москвы, говорят? - спросила она негромко.
- Да.
- Очередная фифа из столицы на шею сядет, - бросила вторая, не отходя от кулера, но громко, чтобы услышали. - Мужика развела, денег сдула, теперь к родне на побегушки.
Ирина подняла глаза. Женщина у кулера была лет пятидесяти, с тяжелой челкой, зачесанной набок, и ртом, сложенным в постоянное недовольство.
- Я не садилась никому на шею, - сказала Ирина ровно. - Ищу работу.
- Ищет, - хмыкнула та. - Все ищут. А потом бухгалтерия плачет, а мы - копейки получаем.
Молодая отложила телефон, посмотрела на Ирину с каким-то странным интересом - не враждебным, скорее, насмешливым.
- Кононов вас примет, - сказала она. - Заходите.
Кабинет начальника был просторный, с видом на задний двор, где стояли груженые фуры. Мужчина за столом был лет шестидесяти, седой, с бородкой щетиной и руками, покрытыми пигментными пятнами - старые татуировки, выведенные лазером, но не до конца.
- Садитесь, Ирина Владимировна, - сказал он, не вставая. Он знал её имя. Он знал, что она придет.
Ирина села. Стул здесь был уже не пластиковый, а кожаный, с подлокотниками, из которых лезла набивка.
- Вы ищете работу.
- Да.
- Документы есть?
- Паспорт. СНИЛС. Трудовую я не успела...
- Не нужна. - Кононов махнул рукой. - У нас тут не Москва. У нас по-простому. Нужен человек, который считать умеет. Документы оформляет. Без ошибок.
- Я работала ведущим бухгалтером в столичной фирме. Пять лет. Документооборот, отчетность...
- Знаю. - Кононов улыбнулся. Усы у него вздрогнули. - Виктор Петрович мне сказал. Он сказал, что вы приедете. Он сказал, что вам нужна работа. Он сказал - бери, если хочешь. Или не бери. Твое дело.
Ирина замерла. Виктор Петрович. Всё снова Виктор Петрович. Он держал нити, и нити тянулись отсюда - из этого кабинета, из этой приемной с молчащими женщинами, из этого городка, который она считала забытым.
- Завтра в восемь. Оформление. Потом - к делу. Зарплата... - он назвал цифру. — Тридцать пять тысяч рублей чистыми. По нашим меркам стабильно. Устроит?
Ирина сглотнула. В Москве она получала около ста тридцати тысяч. Но здесь, где не нужно было платить за аренду квартиры, тридцати пяти тысяч должно было хватить.
- Устроит, - сказала она.
- Тогда до завтра. - Кононов закрыл папку, и в его движении было что-то окончательное, словно он закрывал не папку, а дверь, за которой оставалась ее прежняя жизнь. - И еще. Виктор Петрович просил передать: работайте честно. Он за вас поручился. Не подведите.
Ирина вышла из кабинета, и женщины в приемной замолчали, глядя на нее снизу вверх. Она прошла мимо, не оборачиваясь, но на лестнице остановилась, прислонилась к стене. Виктор Петрович поручился. Виктор Петрович просил не баловать. Он держал ее под присмотром, как охранник следит за подозрительным грузом, который вдруг оказался на его складе. Не из заботы - из расчета. Чтобы знать, где она, чем занимается, с кем говорит. Чтобы, если что, выставить за дверь первым.
Она вышла на улицу, и солнце, низкое, осеннее, ударило в глаза. Ветер нес запах озера - тяжелый, иловый, с оттенком гниющих водорослей. Ирина пошла к дому, и по дороге встретила бабу Тоню, которая несла через дорогу кастрюлю, завернутую в полотенце.
- Варенье ему дала, - сказала Тоня, не останавливаясь. - Спит у меня на диване. Заберешь вечером, ладно? И не переживай - я его как родного. Лучше, чем родного. У меня-то своих нет.
К вечеру дом изменился. Ирина вымыла окна, застелила кровать в своей старой комнате простынями, найденными в сундуке, развесила белье на веревке во дворе. На кухне она зажгла плиту- газ шел, счетчик крутился. В холодильнике, который, к удивлению, был рабочий, оставила молоко и хлеб, купленные в единственном магазине на углу.
Никита проснулся в пять, пришел сам, по дороге против ветра. Щеки у него порозовели, кашель стал реже, но глубже - будто что-то сидело в груди и не хотело выходить.
- Мам, мы здесь будем жить? - спросил он, сидя на крыльце и глядя на озеро.
- Пока да.
- А школа?
- Найдем. Здесь, наверное, одна на весь город.
- А папа?
- Папа далеко.
Никита помолчал, ковыряя скол на перилах. Потом вдруг сказал, не оборачиваясь:
- Пока тебя не было, у забора стоял дядя. В брезентовом плаще. Он спросил, как меня зовут, и сказал: озеро у нас глубокое, близко не подходи. А потом сказал: да и в доме этом осторожнее будьте. У него свои секреты.
Ирина отложила тряпку, которой вытирала ступени.
- Какой дядя?
- Не знаю. Старенький. В шапке-ушанке, хотя не холодно. Он лодку чинил, у забора. Потом пошел к воде.
Ирина подняла глаза. Солнце садилось за озеро, заливая воду розовым светом, и на фоне этого света, у самой кромки воды, стояла фигура в брезентовом плаще. Человек наклонился, что-то вытащил из воды - сеть, может быть, или ловушку для раков, - проверил, закинул обратно. Движения были медленными, размеренными, словно он делал это тысячу раз и знал, что вода никуда не денется.
- Он сказал «секреты»? - спросила Ирина.
- Да. - Никита наконец обернулся, и в его глазах, освещенных закатом, плескалось не детское любопытство, а что-то взрослое, почти старческое. - Мам, а какие у дома могут быть секреты?
Ирина посмотрела на лодочника. Тот выпрямился, повернулся к их дому - или ей так показалось, - и на мгновение застыл, словно прислушиваясь. Потом медленно пошел вдоль берега, плащ развевался за ним, как крыло старой птицы.
- Не знаю, - сказала Ирина. - Но мы обязательно узнаем.
Она обняла сына, прижала к себе, и они сидели на крыльце, пока розовый свет не сменился фиолетовым, а фиолетовый - синим. В доме за спиной трещала старая мебель, остывая, и где-то в стене, в темноте кладовой, лежал конверт с чужими цифрами. В городе зажигались редкие вечерние огни. Виктор Петрович наверняка сидел в своем офисе, Кононов изучал отчеты, и каждый из них думал, что полностью контролирует приехавшую москвичку. А озеро молчало, черное и глубокое, храня свои секреты лучше, чем любой человек.
Ирина встала, взяла Никиту за руку.
- Пошли в дом. Надо ужинать.
Мальчик послушно пошел за ней, но на пороге обернулся - в последний раз, - посмотрел на воду. Лодочник исчез, но берег помнил его следы - мокрые, четкие, уходившие в темноту.