Алла сидела за длинным столом в доме своей матери, в столовой с вишневыми обоями, которые помнили её детские слёзы.
Собрались все: мать, Галина Петровна, женщина с вечно поджатыми губами и острым, как лезвие, взглядом; старший брат Дмитрий с женой Оксаной, эталонной стервой с маникюром за пять тысяч рублей и совершенно ледяным сердцем; и младшая сестра Лена, «девочка-одуванчик», которая на самом деле была ядовитым сорняком, умело пускающим корни в чужие души.
Повод был формальным — день рождения матери. Но Алла знала: главное блюдо сегодня не её фирменный салат «Оливье», а свежая порция жизненных крушений.
— Алла, ну и как там твой этот… Игорь? — пропела Оксана, намазывая икру на тонкий ломтик багета. — Мы слышали, вы разбежались?
Алла сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. Намеки на возраст и «помоложе» от родственников уже давно не задевали её так, как раньше.
Игорь ушёл от неё два месяца назад. Ушёл к молоденькой лаборантке из своего института, хлопнув дверью и оставив после себя лишь долги за квартиру и чувство полнейшей никчёмности.
Она никому не рассказывала подробностей — просто сказала матери по телефону, что они расстались. Этого оказалось достаточно.
— Мы не разбегались, — тихо сказала Алла, глядя в тарелку. — Он просто ушёл. Это его выбор.
— А я тебя предупреждала! — тут же встряла Галина Петровна, победно сверкнув глазами. — Я сразу сказала: смотри… Кому ты такая нужна? Ты меня не слушаешь! Всегда себе на уме. И вот результат. Итог твоего пресловутого упрямства.
— Мам, ну что ты, — фальшиво-ласково вмешалась Лена, положив свою руку на руку матери. — Всё у Аллы будет хорошо. Вот увидишь, она ещё встретит своего принца. Только таких, как она, принцы… ну, ты понимаешь, выбирают немного других. Помоложе и, скажем так, поблагодарнее.
Это был мастерский удар и прозрачный намек на то, что Алла слишком гордая, слишком принципиальная, слишком… неудобная.
Лена улыбнулась, и в её голубых, как у куклы, глазах мелькнула злорадная искра.
Дима, который до этого молча жевал, отодвинул тарелку и громко, нарочито весело хохотнул.
— Ой, да ладно вам, бабы! — сказал он, хлопнув ладонью по столу. — Алла всегда была у нас неприступной крепостью. Вот и осталась одна. Всё правильно, все мужики козлы, да? Только, Алла, смотри, в твоём возрасте уже пора не теории разводить, а как-то жизнь налаживать. А то вон, в тридцать пять — и уже снова в девичестве, да ещё и с ипотекой. Куда тебе ипотеку без мужика? С ума сошла?
Алла почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сначала мать пинает её в спину, утверждая, что она «никому не нужна», потом сестра вонзает нож в сердце, намекая на возраст и неблагодарность, а брат, король сарказма, пафосно подводит итог, упиваясь её уязвимостью.
Но это было не самое страшное. Самое страшное было в их глазах. В глазах матери блестела не материнская боль, а обида: «Ах, ты не послушалась меня, вот и получай!».
В глазах сестры — самодовольство: «А я-то говорила! Всё у меня лучше». В глазах брата и его жены — откровенное злорадство, почти радость.
— Дима, ипотека — это моё дело, — ледяным тоном произнесла Алла. — Спасибо за беспокойство, но я как-нибудь сама разберусь.
— «Разберусь»! — фыркнула Оксана, закатив глаза. — Умная какая. Ну давай, разбирайся. Только с твоей зарплатой учителя истории ты будешь эту однушку до пенсии выплачивать. А какая пенсия у учителей? Ой, не хочу тебя расстраивать. Мы вот с Димой снимаем офис в центре, думаем расширяться. Прибыль в этом квартале просто космос. Жаль, тебе это недоступно.
— Да, — поддакнул Димка, наливая себе коньяку. — У нас, Алла, бизнес. Мы пашем. А ты со своей педагогикой... ну, детей учишь, конечно, дело благородное. Только в наше время это, как говорится, хобби, а не работа. Нечем хвалиться.
Алла посмотрела на свою «родню». Двадцать лет назад они точно так же радовались, когда она не поступила в престижный вуз, а пошла в педагогический, потому что мать не хотела платить за репетиторов, а брат с сестрой убедили её, что она недостаточно умна для серьёзного института.
Они тогда устроили семейный совет, на котором решили её судьбу, и остались довольны тем, что их «неудачница» останется в городе, при них.
Она вспомнила, как в прошлом году у неё была надежда на повышение — стать завучем.
И как мать на семейном обеде сказала: «Ты? Завуч? Ну, Аллочка, имей совесть. Ты даже со своей личной жизнью разобраться не можешь, а туда же, руководить будешь? Тебя никто уважать не будет».
И она прислушалась и сама отказалась от места, чтобы не вызывать «кривотолков».
А они радовались — чинно, по-светски, но в их улыбках она чувствовала облегчение: «Она не вырвется».
И сегодня — тот же сценарий, но в новой, более изощренной декорации. Они ждали, что она упадет в обморок, разрыдается, начнет оправдываться и просить совета. Обычно так и было.
Но сегодня что-то внутри неё щелкнуло. Какая-то пружина, сжатая до предела, внезапно лопнула. Она устала быть боксерской грушей для своей же семьи.
— Знаете, — сказала Алла, откладывая вилку и глядя прямо в глаза матери. — А ведь вы правы.
В комнате воцарилась напряженная тишина. Они переглянулись с недоумением.
Победа далась им слишком легко. Где была привычная оборона? Где её слёзы? Где её жалкое «но вы не понимаете»?
— Я правда глупая, — продолжила Алла, и в её голосе зазвенел холодный металл. — Я была глупой все эти годы. Я слушала вас. Слушала маму, которая всегда говорила, что я никому не нужна, потому что сама она развелась и всю жизнь страдала от одиночества и хотела, чтобы и я разделила эту чашу. Слушала Лену, которая всю жизнь мне завидовала, потому что я училась лучше, а она могла только ловко выходить замуж. Слушала Диму, который боится, что я стану успешнее него, потому что тогда ему некому будет раздавать дурацкие советы и не над кем будет возвышаться.
Лица присутствующих вытянулись. Лена поперхнулась соком. Оксана зло прищурилась, а Димка сжал стакан так, что хрустнули костяшки.
— Алла, ты что себе позволяешь? — прошипела мать, вскакивая из-за стола. — Как ты смеешь говорить такое матери? Я тебя вырастила, я тебя…
— Вырастила, — перебила её Алла. — И я вам за это благодарна. Но на этом всё. Вы не имеете права каждый раз, когда у меня что-то не получается, открывать шампанское на кухне. Да, я слышала, как вы с Ленкой в прошлый раз, когда я ушла, обсуждали моего Игоря и смеялись над моей ипотекой. Вы думали, я не слышу? А сегодня вы удивляетесь, что я не хочу с вами общаться? Действительно удивляетесь?
Она встала. Её руки дрожали, но внутри разливалась ледяная, обжигающая сила.
— Да, Дим, ты прав, я буду платить эту ипотеку двадцать лет. И знаешь что? Это будет моя квартира, купленная моим трудом, моими нервами, моей честной учительской зарплатой. И туда я не пущу никого из вас. Ни за что.
— Да ты совсем больная! — взвизгнула Оксана. — Мы тебе помочь хотели, а ты…
— Помочь? — Алла горько рассмеялась. — Оксана, когда ты в прошлом году «помогала» мне устроиться к вам в офис на должность уборщицы, ты искренне полагала, что я оценю? Или ты хотела, чтобы я твои кабинеты мыла, чтобы ты могла надо мной издеваться каждый день? Спасибо, я запомнила твою заботу.
Лена попыталась сделать дипломатичное лицо, но у неё плохо получалось. Она растеряла всю свою кукольную кротость, в глазах плескалась злоба.
— Ну зачем ты так? — промямлила она. — Мы же все родные люди. Мы ведь за тебя переживаем.
— «Переживаете»? — парировала Алла, глядя прямо на неё. — Нет, Лена. Ты не переживаешь. Ты испытываешь удовольствие от моих неудач. Когда ты узнала, что мне отказали в премии, ты прибежала к маме с радостной новостью. Ты прыгала от счастья. Я видела. Так что не надо тут про «переживания».
Галина Петровна стояла бледная, как полотно. Она привыкла к тому, что дочь — это анемичное существо, которое можно пинать, как тряпичную куклу. Впервые эта кукла показала зубы.
— Ты… ты выйди вон, — выдавила мать, дрожащим пальцем указывая на дверь. — Я не желаю слышать эту грязь! Я вырастила неблагодарную змею!
— Выйду, — Алла подхватила своё пальто с вешалки. — И знаешь, мама, наверное, это был последний раз, когда я переступила порог этого дома. Не потому что я злая, а потому что я устала быть вашим любимым развлечением. Вы не родня, вы стервятники!
Она уже взялась за ручку входной двери, когда Дима, пытаясь сохранить лицо, крикнул ей в спину:
— Да кто ты такая?! Никто! Без нас ты пропадёшь! Кому ты нужна со своими принципами?
Алла обернулась. В её глазах уже не было злости. Только спокойствие, от которого по спине брата пробежал холодок. Она посмотрела на него с жалостью, смешанной с отвращением.
— Я? — переспросила она. — Я — Алла. Человек, который живёт своей жизнью. И я наконец поняла, что быть одной — лучше, чем быть в компании врагов. С днём рождения, мама. Надеюсь, вы были счастливы сегодня. Вы получили ещё одну порцию моего «фиаско». Наслаждайтесь. Правда, последнюю.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Лена, наконец, опомнившись, процедила сквозь зубы:
— Ну и пусть идёт. Сама виновата.
Галина Петровна опустилась на стул, глядя в одну точку. Впервые она не чувствовала радости от унижения дочери, а чувствовала пустоту.
Алла же шла по улице. Ночной город окутывал её холодным влажным воздухом.
Она глубоко вздохнула, и впервые за долгие годы воздух показался ей чистым. Под ногами шуршали листья, а вдалеке, за рекой, горели огни города. Алла полезла в карман за телефоном и набрала номер подруги, Кати.
— Кать, привет, — тихо сказала она. — Я только что порвала с семьёй. Окончательно и бесповоротно.
— Что случилось? — испуганно спросила Катя.
— Знаешь, — Алла улыбнулась, — Я не чувствую боли. Я чувствую свободу. Дико, да? Они радовались моей кабальной ипотеке. Радовались, что меня бросил Игорь. Удивлялись, что я не хочу с ними общаться. И я сказала им почему. Я открыла им глаза, или скорее, открыла себе. Они не мои союзники, а тюрьма, из которой я сбежала.
Она замолчала, глядя на отражение луны в воде.
— А знаешь, — продолжила Алла, — самое обидное даже не в их радости. А в том, что они искренне удивлены, что я могу их бросить. Они ведь думают, что я никто без них. Что я обязана им всем. А это вообще не так.
Она еще около получаса проговорила с подругой, а потом вызвала такси и отправилась в свою ипотечную квартиру.
Никто из родственников с того дня Алле не звонил. Они искренне считали, что она их обидела и должна извиниться.
Алла же знала, что никогда не станет этого делать, поэтому их родственные пути разошлись.