Летом сорок первого они шли на восток так, будто ехали на парад.
Колонны танков, бесконечные вереницы грузовиков, мотоциклы с колясками – вся эта армада катилась по пыльным дорогам Белоруссии и Украины с ощущением неизбежной победы. Два-три месяца – и всё закончится. Так им обещали. Так они писали домой.
'Дорогая мама, русские бегут. Скоро вернусь'.
Короткие, бодрые строчки на тонкой полевой бумаге. Солдаты вермахта, прошедшие Францию за шесть недель, искренне верили – с Россией будет не сложнее.
Но Россия приготовила им кое-что, к чему их не готовили ни в одной казарме Третьего рейха.
План 'Барбаросса' выглядел безупречно на штабных картах. Около трёх миллионов солдат, тысячи танков и самолётов – такую силу, казалось, невозможно остановить.
Первые дни подтверждали расчёты. Красная Армия отступала, теряла технику, попадала в окружения. Немецкие генералы отмечали продвижение флажками на картах и были довольны.
А потом случилось то, чего флажки на картах показать не могли.
Где-то под Смоленском. Или под Ельней. Или на безымянной высотке, которую ни один генерал не счёл бы стратегически важной. Из леса, из окопов, из-за развалин деревенских изб поднимались фигуры в серых гимнастёрках. С винтовками наперевес. С примкнутыми штыками.
И раздавалось то самое 'ура'.
Не стройное, не парадное. Хриплое, злое, идущее откуда-то из глубины – из земли, из леса, из самого воздуха. Оно нарастало, как гул, и заполняло всё пространство.
Вы думаете, речь о военной тактике? Нет. Речь о том, что происходило в головах тех, кто слышал этот крик впервые.
Штыковая атака – приём, который в вермахте считали анахронизмом. Пережитком Первой мировой. Чем-то, что давно заменили автоматическим оружием и танками.
Но советские бойцы шли в штыковую не от хорошей жизни. Не хватало патронов. Не хватало снарядов. Не хватало всего – кроме решимости.
Винтовка Мосина с примкнутым штыком – сто шестьдесят шесть сантиметров холодной стали. Когда сотни таких винтовок движутся на тебя бегом, под крик, который ты слышишь впервые в жизни, – никакая подготовка не помогает.
И вот что интересно. Немецкие солдаты, прошедшие Польшу и Францию, солдаты с боевым опытом, – они бежали. Бросали оружие. Бросали технику. Бросали всё.
Не все, конечно. Но достаточно многие, чтобы это стало проблемой для командования.
А потом они садились писать домой. И вот тут начиналось самое поразительное.
Тон писем менялся так резко, словно их писал другой человек.
Исследователи фронтовой корреспонденции вермахта отмечают: письма первых недель войны и письма после первых серьёзных боёв – это два разных мира. В июне сорок первого – уверенность, бравада, снисходительное описание противника. К осени – совсем другие слова.
'Русские не сдаются. Они идут на нас, даже когда у них нет патронов. Это не люди – это что-то другое'.
Такие строки встречались в десятках писем. Немецкие солдаты не находили слов для того, что видели. Армия, которая по всем законам логики должна была рассыпаться, – вместо этого поднималась в штыковую.
'Мы стреляем, а они всё равно бегут на нас. Они кричат, и от этого крика хочется бросить всё и бежать'.
Но самое страшное для немецких солдат было не само столкновение. Самое страшное начиналось после. Ночью, в тишине, когда бой затихал.
'Я не могу спать. Я закрываю глаза и слышу этот крик. Он стоит в ушах. Когда же это кончится?'
Военные цензоры вермахта – а каждое письмо проходило проверку – всё чаще вычёркивали целые абзацы. Командование понимало: такие настроения опасны. Если жёны и матери в Берлине, Мюнхене, Гамбурге узнают, ЧТО на самом деле происходит на Восточном фронте, – это удар по всей военной машине.
Но письма просачивались. Солдаты находили способы.
Контраст между ожиданиями и реальностью оказался чудовищным.
Им обещали лёгкую прогулку. Два-три месяца – и Москва падёт. Вместо этого они получили осеннюю распутицу, когда танки тонули в грязи по башню. Морозы, к которым их форма была не приспособлена. И противника, который отказывался проигрывать по правилам.
Ельнинская операция в конце августа – начале сентября сорок первого стала одним из первых ударов по мифу о непобедимости вермахта. Советские войска не просто оборонялись – они перешли в контрнаступление и отбили город. Для немецких солдат, привыкших только наступать, это был шок.
А в декабре под Москвой случилось то, чего план 'Барбаросса' не предусматривал вовсе. Красная Армия ударила по всему фронту. И снова – штыковые атаки. И снова – 'ура'. И снова немецкие солдаты, бросая технику, отступали пешком по снегу, который им обещали не увидеть.
Одни историки считают, что именно психологический эффект ближнего боя, готовность советских бойцов идти врукопашную, стал одним из факторов, переломивших ход войны. Другие полагают, что дело было прежде всего в стратегических просчётах германского командования и русской зиме.
Но солдаты вермахта в своих письмах не рассуждали о стратегии. Они писали о страхе. О конкретном, физическом страхе перед людьми, которые бегут на тебя с криком – и не останавливаются.
Вот что стоит за сухими строчками военных сводок.
За каждым 'отбита атака противника' – живые люди по обе стороны. Но те, кто поднимался с криком 'ура', знали, на что шли. Они защищали свою землю.
А те, кто слышал этот крик, – запомнили его на всю жизнь. И писали о нём домой. Сквозь цензуру, сквозь страх, сквозь стыд за собственный ужас.
Они шли на восток как победители. А домой писали как люди, которые впервые столкнулись с чем-то, что сильнее танков и самолётов.
Как вы думаете – что страшнее для солдата: вражеская техника или враг, который идёт на тебя в полный рост и не боится?