Началось все с того, что дед Михась, приподнявшись с кровати в четверть восьмого утра, попытался натянуть на себя обувь — и застыл, скрючившись над половиком, как будто его кто-то в спину ударил топором.
— Ой, матушки... — выдохнул он, и голос его был такой жалобный, что даже старая кошка Мурка, дремавшая на печке, приподняла голову и уставилась на хозяина недобрым жёлтым глазом.
Дед Михась стоял, согнувшись в три погибели, руками упираясь в колени, и понимал: поясница. Опять. В прошлом году то же самое было, когда он пытался перетащить бочку со старыми обручами. А теперь — Медовый Спас. Качать мёд. Пчёлы ждать не будут. Медок стоит в сотах, зреет, тяжелеет, а он — стоит над половиком, как столб, и шевелиться не может.
В дверь постучали. Не постучали — загремели, как будто в дом вваливаться решили.
— Дед Михась! Вы там живой? — голос Кольки-мопедчика был звонкий, молодой, полный нетерпения.
— Живой, живой... — буркнул дед, всё ещё не выпрямляясь. — Только вот встать не могу.
Дверь распахнулась, и Колька ввалился в избу, сопя от утренней прохлады. На нём были джинсы — узкие, с латками на коленях, куртка ветровая красная, на спине надпись «Adidas» выведена белой краской, которую он сам же и подрисовал, потому что оригинальная давно облезла. Кольке шёл девятнадцатый год, парень он был тонкий, длинноногий, горячий, весь сотканный из романтического упрямства и затаённой тоски по уехавшей в Москву Алёнке.
— Что ж вы так? — Колька подскочил к деду, заглянул ему в лицо. — Опять спину скрутило?
— Опять, — кивнул дед. — Вчера решил подвинуть улей на солнышко. А он, скотина, полный. Ну я и поднатужился... Теперь вот стою.
Колька ощупал спину деда через рубаху — осторожно, как будто боялся сломать.
— Надо к фельдшеру, — решительно сказал он.
— К фельдшеру? — дед Михась фыркнул. — Да пока она дойдёт, Медовый Спас кончится, а мне мёд качать надо. Семь ульев стоит, Колька. Семь! И в каждом — по двадцать рамок, не меньше. Липовый медок, душистый... Он ждать не будет.
Колька замолчал. Он стоял посреди избы, глядя на деда, и в его молодом лице, обычно таком весёлом, появилось что-то новое — взрослое, серьёзное. Ему до смерти хотелось доказать деду Михасю, что он не просто шалопай на громыхающем мопеде, а надёжный человек, которому можно доверить самое дорогое.
— Я помогу, — сказал он просто. — Сам качну. Вы мне только скажите как.
Дед Михась поднял на него глаза. В них было удивление, и что-то ещё — тёплое, почти отеческое.
— Ты, Колька? — он покачал сомнением. — Да ты ж пчёл-то от бабочки не отличишь.
— Научусь, — улыбнулся Колька. — С кумом Сергеем управимся. Он на лесопилке работает, мужик здоровый, рукастый. Я его уже покликал, он у ворот ждёт. Вместе управимся.
Дед помолчал, потом неохотно кивнул.
— Ну ладно. Только гляди — пчёлы у меня злющие, кавказской породы. Не то что ваши мухи городские. Жалят — так неделю отходить будешь.
— Не бойтесь, дед Михась, — Колька подмигнул. — Мы с Сергеем всё сделаем как надо.
Нинка, хозяйка сельского магазина, стояла за прилавком и считала свежие батоны, только что привезенные из райцентра. Батонов было двенадцать. Одиннадцать — целых, один — слегка подсохший, с трещинкой по румяной корочке. Нинка переложила подсохший в сторону — себе оставит.
Она была женщина статная, строгая, лет тридцати пяти, как и Любка-почтальонша. На лице её вечно сидело деловое, суровое выражение, как и положено человеку, заведующему дефицитом. Муж её крутил баранку на дальних рейсах, дома бывал наездами, так что всё хозяйство и шестилетняя дочка Полинка лежали на её крепких плечах.
— Мам! — Полинка влетела в магазин, вихрем пронесясь мимо прилавка. — Мам, я нашла котёнка! В малиннике, за пасекой деда Михася! Он такой маленький, полосатый, пищит!
— Какой ещё котёнок? — Нинка отложила батон и упёрла руки в бока. — Поля, я тебе сколько раз говорила — не ходи в тот малинник! Там у деда пчёлы, они чужих не любят!
— Но котёнок же пропадёт, мам! — Полинка запрыгала на месте, её косички взлетели вверх. — Он голодный! Я ему молока несу в баночке!
— Поля! — крикнула Нинка, но дочь уже исчезла за дверью, оставив после себя только звон колокольчика.
Нинка вздохнула. Достала из-под прилавка чистую тряпку и начала вытирать пыль с банок с маринованными огурцами. Огурцы были крепкие, с укропом и чесноком, и Нинка подумала, что скоро Спас, надо к столу всё готовить, а муж опять в рейсе.
Колокольчик звякнул. Вошла баба Шура в своём неизменном халате.
— Доброго здоровья, Нинка, — сказала она, подсаживаясь на колченогий табурет у прилавка. — Хлеба мне батона. И пачку «Беломора» для деда моего.
Нинка достала всё по списку. Баба Шура смотрела на неё пристально, с тем особенным прищуром, который бывает у деревенских старух, знающих все новости на три версты вглубь.
— Слышала, Нинка? Дед Михась спину себе выдохнул. Качать мёд вызвался Колька-мопедчик. С кумом Сергеем пришёл. Мужик он, конечно, здоровый, но в мыслях тяжеловат. Кабы дел не наворотили на пасеке.
— Пускай помогают, — буркнула Нинка. — Колька парень безотказный, хоть и молодой ещё. Вон деду подмога будет, а то Алёнка его в Москве на учёбе, старик один остался.
— Оно конечно, — согласилась баба Шура, забирая хлеб. — Парень-то он неплохой, глаза честные, независтливые. Таких нынче редко найдёшь. Ну, побегу, а то туча вон с запада ползёт, не к добру это.
Толик, муж Любы Никаноровой, стоял на крыше своего дома и прибивал старый лист железа на навес. Он был мужчина ладный, сильный, с мозолями на ладонях размером с пятак. На МТС его уважали — за то, что мог любой заглохший трактор по звуку вылечить.
— Толик! — раздался испуганный голос снизу. — Толик, спускайся скорее!
Он приподнялся, глянул вниз. Люба стояла во дворе, прижимая к груди кожаную сумку с пенсиями. Её аккуратное платье в мелкий цветочек запылилось, а лицо было бледным.
— Что стряслось, Любань? — спросил Толик, сноровисто спускаясь по лестнице.
— Да паника в деревне! — запричитала Люба. — Колька с кумом Сергеем пришли на пасеку мёд качать. И Сергей этот, дурень, решил пчёл по-быстрому усмирить — выудил где-то заграничный баллончик от комаров «Анти-КОМАР-СУПЕР» да и пшикнул прямо в улей! Теперь все пчёлы деда Михася в бешенстве, по всей улице летают, как истребители! Баба Галя говорит, уже троих нажалили. Нинка в магазине изнутри заперлась, торгует через форточку! А мне пенсии разносить надо, старики ждут к Спасу!
— Чего? — Толик аж кепку на затылок сдвинул. — Баллончиком в улей? Ну Сергей, ну голова садовая... Живым найду — уши оборву.
Толик помолчал, прикидывая расстояние до пасеки, потом взглянул на испуганную жену.
— Ладно, Любань. Подожди меня тут, сейчас сообразим оборону.
Он побежал в сарай. Через пять минут Толик выкатился обратно с охапкой вещей в руках.
— Защитный костюм, — серьёзно ответил он, разворачивая на траве старую тюлевую занавеску с выцветшими розочками, которую Люба давно хотела пустить на ветошь. — Стоять, не мешай, сейчас соорудим скафандр.
Толик ножницами быстро вырезал из тюля защитный полог, скрепил края широким скотчем. Достал старую соломенную шляпу, обмотал её марлей и тюлем, оставляя только узкую прорезь для глаз.
— Толик, — Люба смотрела на это с изумлением. — Ты что, думаешь, я в этом по деревне пойду? Меня же засмеют!
— Зато ни одна крылатая бестия не подлетит, — отрезал Толик, помогая ей натянуть эту конструкцию. — Шляпу — на голову. Тюль на лицо — дышать можно, видеть можно. Рукава куртки скотчем примотаем к перчаткам. Будешь как космонавт на вылете.
— Я буду как пугало огородное, — приглушённо донеслось из-под тюлевых слоёв.
— Зато пенсии в целости доставишь, — улыбнулся Толик. — Я с тобой рядом пойду. Лист железа возьму, если что — прикрою от налёта.
И они пошли по грунтовой дороге. Солнце пекло, воздух гудел, наполненный злым, басовитым жужжанием взбудораженных насекомых.
Баба Шура и баба Галя успели вовремя добежать до избы и теперь надёжно заперлись на засов, прильнув лицами к чистому оконному стеклу.
— Видела, Галя? — баба Шура прижала к уху мокрую салфетку. — Толик Любку в занавеску замотал, везёт по улице как космонавта. А пчёлы-то кружат, злые!
— Видела, — вздохнула баба Галя, поправляя очки. — Это всё Сергей с лесопилки со своим баллоном набедокурил. Дед Михась на крыльцо выполз, ругается светскими словами.
— А я говорю — это нам кара! — упрямо вымолвила баба Шура, многозначительно подняв палец. — Помнишь, девчата лосины неоновые нацепили да скакали под магнитофон перед мужиками? Насмешили всю деревню, срам один в нашем возрасте. Вот пчела — она тварь божья, порядка требует, она этот неоновый срам не стерпела и выдала нам кару!
— Да бог с тобой, Шура, при чём тут лосины! — замахала руками баба Галя. — Пчёлы химии испугались, а не лосин! Ой, гляди, Колька-то куда побежал? Прямо к малиннику чешет!
Старухи прилипли к стеклу ещё крепче, крестясь и шепча молитвы.
Колька стоял посреди пасеки и понимал, что модернизация процесса провалилась с треском.
Кум Сергей, получив два сочных укуса в шею, с диким ревом побежал в сторону МТС, где мужики уже вовсю заколачивали смотровую яму листом кровельного железа. Колька остался один на один с гудящим облаком.
Пасека деда Михася была ухоженная — семь аккуратных ульев под старыми яблонями, с которых уже осыпались первые тяжелые плоды. Но сейчас из центрального улья с надписью «Мир» вырывался настоящий чёрный столб яростных насекомых.
Одна пчела ужалила Кольку за ухо, вторая прямо в щеку, но парень только крепче сжал зубы. Он бросился к сарайчику, вытащил старый медный дымарь и пучки сухой полыни. Чиркнул спичкой, раздул мехи — дымарь закашлялся густым, терпким, сизым дымом. Колька двинулся к ульям, пытаясь пустить струю дыма в летки, чтобы утихомирить рой, как учил дед.
И вдруг сквозь этот гул он услышал тонкий, испуганный детский плач, доносившийся из дальних зарослей малинника.
— Мама! Мамочка! Пчёлы!
Колька замер, и сердце его ушло в пятки.
— Поля? Полинка! — закричал он, бросая дымарь.
— Я тут! В шалаше! Они кусаются! — донеслось из колючих кустов.
Колька не думал ни секунды. Он сорвал с плетня старую, плотную отцовскую фуфайку, накинул её на голову, обмотал лицо подвернувшейся под руку занавеской и напролом кинулся сквозь заросли крапивы и малины. Пчёлы встретили его плотной стеной. Жалили в шею, в руки, пробивали даже ткань, но парень упрямо шёл вперед.
На маленькой полянке стоял хлипкий шалаш из веток. Из щели на Кольку смотрели огромные, заплаканные глаза шестилетней Полинки. Девчушка прижимала к груди маленького полосатого котёнка, который испуганно пищал, отбиваясь лапками от кружащих насекомых.
— Давай его сюда! — крикнул Колька, хватая котёнка и пряча его глубоко за пазуху, под ветровку. — А теперь хватайся за шею! Глаза закрой!
Он сгреб Полинку в охапку — она была лёгкая, испуганная, вся дрожала от страха. Закрыв её своим телом и фуфайкой, Колька побежал обратно через малинник. Пчёлы преследовали их густым роем. Парень понимал, что до магазина они не добегут — слишком далеко.
И тут он увидел старый бревенчатый колодец с глубокой наклонной крышей. Колька долетел до него, запрыгнул на деревянный настил и вжался в самый угол под навес, накрыв Полинку собой. Пчёлы кружили рядом, бились о доски, но достать их под глубокой крышей уже не могли.
— Тихо, Поленька, тихо, маленькая... — тяжело дыша через занавеску, шептал Колька, чувствуя, как его собственное лицо наливается жгучим жаром, а уши распухают до невероятных размеров. — Мы тут посидим, они улетят. Котёнок с нами, живой.
Полинка потихоньку перестала плакать, только шмыгала носом, прижимаясь к его надежной, хоть и искусанной груди.
Минут через двадцать рой начал заметно редеть. Дед Михась, преодолевая дикую боль в пояснице, всё-таки выполз на крыльцо с запасным дымарем, заправленным правильной полынью и щепой. Старик медленно, методично обдал ульи густым, мирным дымом, и пчёлы, признав хозяина и успокоившись, начали втягиваться обратно в домики.
Колька осторожно выбрался из-под колодезной крыши и понес Полинку к деревне. Лицо его к этому времени напоминало круглый спелый арбуз, левый глаз полностью заплыл, а уши горели огнем.
Из дверей магазина навстречу им уже бежала бледная Нинка. Она выхватила дочку из рук Кольки, прижала к себе и разрыдалась от облегчения.
— Живая, Поленька, живая... — приговаривала она, целуя дочку. Потом Нинка повернулась к Кольке, и в её строгих глазах стояли слезы глубокой, невыразимой материнской благодарности. — Коля... Спасибо тебе. Ты у нас герой, Колька. Себя не пожалел ради дочки моей. Мужик настоящий.
— Да ладно вам, Нинка, — пробормотал Колька опухшими губами, бережно выуживая из-за пазухи невредимого полосатого котёнка. — Вот, Медок ваш. Тоже боец, не сдался.
Мужики, выбравшиеся из смотровой ямы во главе с Толиком, с уважением хлопали Кольку по плечу. Даже кум Сергей, пряча виноватые глаза, тихо буркнул: «Ну, Колян, силен. Прости меня, дурака».
Вечером на пасеке под старыми, раскидистыми яблонями был накрыт большой, праздничный стол. К вечеру пчёлы окончательно утихомирились и разошлись по сотам, а деревня праздновала Медовый Спас.
Дед Михась сидел на почетном месте, на широкой лавке под деревом. Рядом с ним сидел триумфатор Колька. Вид у парня был карикатурный, но гордый: к его распухшим ушам баба Шура заботливо привязала ниточками старые медные пятаки — проверенное народное средство для спадения опухоли.
Посередине стола исходил паром пузатый самовар. Рядом высилась огромная деревянная плошка со свежим, прозрачным липовым мёдом, от которого шел умопомрачительный аромат. Тут же лежали горы свежих, пупырчатых, хрустящих огурцов — первейшее деревенское лакомство, которое в этих краях всегда ели вприкуску с новым медом.
Толик и Люба сидели рядышком. Люба уже скинула свой «космический» наряд, и теперь аккуратно мазала Толику укусы на шее пахучей мазью. Нинка с Полинкой сидели напротив, девчушка усердно поила котенка молоком из блюдечка. Баба Шура и баба Галя, примостившись на краю, тихо пили чай из блюдечек, одобрительно поглядывая на молодежь.
Дед Михась поднял стакан с крепким чаем, обвел взглядом присутствующих и веско произнес:
— Ну, Николай. Скажу я тебе при всех мужиках. Думал я грешным делом, что ты только на своем мопеде пыль гонять горазд. А ты сегодня доказал обратное. Мужиком ты стал, Колька. Настоящим, надежным. Ребенка спас, животину спас, пасеку уберег.
Старик потянулся к столу и торжественно вручил Кольке трехлитровую банку, доверху налитую чистым, золотым медом.
— Это тебе от меня, — строго, но с затаенной теплотой сказал дед Михась. — Заслужил. И знай — внучке моей Алёнке, когда она из Москвы на днях вернется, я всё до единого слова расскажу. Пускай знает, какой парень её в деревне ждет. За такого жениха ей стыдно не будет!
Колька принял тяжелую банку обеими руками. Его единственный уцелевший глаз радостно засиял, а сердце в груди забилось так мощно и сладко, что он начисто забыл про все пчелиные укусы на свете. Он смотрел на банку с медом, на улыбающихся Толика с Любой, на догорающий над лесом августовский закат и чувствовал себя самым счастливым человеком на этой огромной, мирной грунтовой земле.