Сейчас, когда я сижу у тёплой печи, глажу по голове своих детей и слушаю, как за окном падает снег, мне иногда кажется, что весь тот кошмар — просто дурной сон. Но стоит мне взять в руки старый платок с красными петухами, как память накатывает волной, и я снова там — в том рассвете, когда мир рухнул.
То утро в Рязани было обманчиво тихим. Воздух стоял густой, пах мокрой соломой, дымом и чуть-чуть — мёдом: накануне отец купил на ярмарке горшочек, обещал: «Тебе, Настасья, к свадьбе». Я сидела на лавке у окна, держала в руках рубаху и водила иголкой по ткани, выводя красных петухов. Они должны были оберегать дом от зла. Пальцы у меня дрожали не от холода, а от счастья: до свадьбы оставалось всего два дня.
— Ты чего опять не ешь? — спросила матушка, ставя передо мной миску с кашей. — Небось, всю ночь петухов этих вышивала.
— Да ладно тебе, — улыбнулась я, стараясь не выдать, как сердце колотится от одной мысли о нём. — Хочу успеть. Вдруг он придёт сегодня, посмотрит и скажет: «Вот это настоящая хозяйка!»
Матушка вздохнула, но в глазах у неё тоже плясали искорки: она радовалась за меня.
— Только не торопись так, дочка. Счастье — оно тихое. Его спугнуть можно.
Я ещё успела подумать: «Какие мудрые слова», — а потом раздался крик.
Он ворвался в наш тихий дом, как порыв ледяного ветра, и всё сразу стало неправильным. Сначала я подумала, что это кто-то споткнулся на крыльце, но потом услышала топот, ржание лошадей, чужие гортанные выкрики, от которых кровь стыла в жилах. Отец выскочил во двор с топором, матушка схватила меня за руку и потащила в клеть, крича:
— Прячься, доченька, прячься! Господи, помилуй!
Но спрятаться не успели. Дверь выбили с треском, будто она была из бумаги, а не из крепкого дуба. В дом ворвались чужие люди в чужеземных одеждах, с лицами жёсткими, как камень. Один из них увидел меня, рванул за косу так, что в глазах потемнело, и поволок по полу, мимо нашего крыльца, мимо грядки с луком, мимо того самого окна, где ещё минуту назад я вышивала петухов.
— Пусти! — закричала я, но мой голос потонул в грохоте, в криках, в ржании лошадей.
Матушка бросилась ко мне, её схватили, она вцепилась в рукав того, кто тащил меня, и закричала:
— Забери лучше меня! Она ещё дитя!
Её ударили по лицу тыльной стороной ладони. Она осела на землю, прижимая руку к щеке, а я закричала так, что, казалось, разорвётся грудь. Но меня уже тащили прочь, и последнее, что я увидела, был её взгляд — полный боли и бессилия.
Крымцы гнали нас быстро, безжалостно, подгоняя плетьми тех, кто спотыкался. Кто-то из девушек пытался кричать, звать на помощь, но их тут же били по лицу, затыкали рот тряпкой. Я шла, глядя себе под ноги, и повторяла про себя молитву, чтобы не сойти с ума от страха. В голове билась одна мысль: «Только бы не упасть. Только бы не дать им повод ударить».
В Крыму нас выставили на торги. Это был не рынок, а какой-то кошмарный спектакль. Под палящим солнцем, на пыльной площади, стояли клетки, в которых жались друг к другу пленники. Мужчины, женщины, дети — все в лохмотьях, с потухшими глазами. Нас осматривали, как лошадей: щупали руки, заглядывали в рот, проверяли зубы, дёргали за волосы, чтобы посмотреть, не выпадают ли.
Рядом со мной стояла девушка лет пятнадцати. Её трясло.
— Я хочу домой, — шептала она, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами. — Я не хочу здесь быть.
Я сжала её ледяную руку.
— Держись. Слышишь? Держись. Мы должны держаться.
Но тут к нам подошёл он. Купец из Венеции: седой, с крючковатым носом, в богатом кафтане, расшитом золотыми нитями. В его взгляде не было ни капли жалости — только холодный расчёт. Он подошёл ближе, приподнял мой подбородок пальцами, жёстко, без нежности, и хмыкнул:
— Хороша. Свежая. Но измученная дорогой.
Девушка рядом со мной всхлипнула. Купец перевёл на неё взгляд, скривился:
— Слишком худая. Больная, наверное.
И прошёл мимо. Для них мы — не люди. Мы — товар.
Торги начались быстро. Голоса сливались в гул, цифры летели одна за другой, как камни. Я стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрела в одну точку — на край своей рубахи, на недошитого петуха. Наконец прозвучало: «Продано!» — и меня повели прочь.
На корабле было ещё хуже. Палуба дрожала под ногами, солёные брызги обжигали лицо, а в трюме, куда нас загнали, стоял запах страха и болезни. Девушки плакали, кто-то бредил от жары, кто-то умолял Бога о смерти. Я не плакала. Я смотрела на полоску неба между досками и думала: «Я выживу. Я должна выжить».
Венеция встретила нас шумом, криками торговцев и запахом рыбы. Меня снова продали — теперь уже еврейскому купцу из Лиона. За двести тридцать ливров. Я слышала, как он пересчитывал монеты, как они звенели, словно смеялись надо мной. Для него я была не человеком, а товаром, диковинкой, которую можно выгодно перепродать.
Дом купца в Лионе был роскошным, но холодным. Высокие потолки, тяжёлые бархатные шторы, зеркала, в которых я боялась смотреть на своё отражение — казалось, что там стоит уже не я, а какая-то чужая, сломленная девушка. Хозяин любил устраивать пиры. И каждый раз, когда в зале собирались его друзья, он выходил ко мне, хватал за руку и тащил к гостям.
— Ну-ка, пляши, девка, на потеху! Иль продам в бедлам! — хохотал он, и гости подхватывали его смех, а у меня внутри всё сжималось в тугой узел.
Однажды один из гостей, молодой дворянин с тонкими пальцами и насмешливой улыбкой, наклонился ко мне и прошептал:
— У тебя глаза, как у русалки. Печальные и глубокие. Если бы я мог, я бы купил тебя.
Я посмотрела на него и тихо ответила:
— Лучше не покупайте. Лучше оставьте меня в покое.
Он усмехнулся, будто я сказала что-то забавное, и отошёл.
По ночам, когда дом затихал, я прижималась лбом к холодному окну и смотрела на звёзды. Они были такими же, как над Рязанью. И это давало мне крошечную надежду.
Купец не раз заходил ко мне в комнату. Пахло от него вином и пряностями, а в глазах читалось что-то такое, от чего меня бросало в дрожь. Он говорил:
— Прими нашу иудейскую веру, стань моей женой. Будешь жить в достатке, ни в чём не нуждаться. Я тебе даже позволю доить моего священного козла.
Но я качала головой. Я не могла предать то, что было мне дороже всего: свою землю, свой род, свою веру. Да и козлиное молоко я не любила.
— Я русская, — шептала я, когда он нависал надо мной, дыша злобой и желанием. — И останусь ею до конца.
Однажды я услышала, как в соседней комнате молодой дворянин уговаривал моего хозяина продать меня ему.
— Она будет моей временной женой, — говорил он, разглядывая меня, как вещь. — У русских девушек красота особая, нежная. Да и нрав у них кроткий.
Но купец лишь скривился:
— Слишком дорого она мне досталась. Ни за что не продам.
И я поняла: пока я стою столько денег, я для него — лишь товар.
План созрел у меня в голове сам собой, словно кто-то шепнул его мне на ухо. Я знала, что если просто сбегу — меня поймают, изобьют, а может, и убьют. Нужно было сделать так, чтобы все решили: я мертва.
Ночью я пошла к реке. Луна висела над водой, как серебряный щит, отражаясь в тёмной глади. Я сняла с себя всё лишнее, оставила на берегу платок — тот самый, с вышитыми петухами, что так и не успела дошить. Потом зашла в воду, медленно, чтобы никто не услышал всплеска, и поплыла вдоль берега, туда, где тропа уходила в лес. Вода была ледяной, она сковывала мышцы, заставляла зубы стучать, а дыхание сбиваться. Каждый гребок давался с трудом, каждый вдох обжигал лёгкие. Но я плыла.
Когда я выбралась на берег, я упала на мокрую траву и заплакала. Не от боли, а от облегчения. Я сделала это. Теперь все будут думать, что я утонула.
Несколько дней я пряталась в лесу, питаясь ягодами и кореньями, дрожа от холода и страха. Одежда промокла и прилипла к телу, волосы спутались, руки покрылись царапинами от веток. Я вздрагивала от каждого шороха, ожидая, что вот-вот из-за деревьев выйдут люди купца и поволокут меня обратно.
Однажды я услышала русские голоса и замерла, прижавшись к стволу дерева. Это были русские купцы — они шли торговым путём, везли меха и воск. Я выскочила к ним, упала на колени, заговорила по-русски, и они сначала не поверили своим ушам.
— Да живая же она! — воскликнул старший, бородатый купец с добрыми глазами. — Господи, чудо какое!
— Помогите… — прошептала я и больше ничего не смогла сказать, потому что слёзы хлынули потоком, и я уткнулась лицом в грубую ткань его кафтана.
Они укрыли меня тёплым сукном, дали хлеба и горячего травяного отвара. Я рассказала им свою историю, и они слушали, хмуря брови и сжимая кулаки.
— Не бойся, девица, — сказал старший. — Мы тебя домой отвезём. К родным.
Дорога домой была долгой и трудной. Но каждый день приближал меня к свободе. Я смотрела на родные леса, на поля, на деревни, и сердце пело от радости. Иногда я просыпалась среди ночи от собственного крика — мне снилось, что купец снова хватает меня за косу и тащит прочь. Тогда купцы тихо садились рядом, гладили меня по голове, как ребёнка, и шептали:
— Тише, тише, ты уже дома. Ты уже почти дома.
Я вернулась в Рязань. Дверь родного дома открыла матушка. Она смотрела на меня, не веря своим глазам, а потом вдруг закричала, прижала меня к себе и заплакала так, что у меня самой слёзы потекли ручьём.
— Доченька… доченька моя… — повторяла она, гладя мои волосы, будто проверяя, не сон ли это.
Отец стоял позади неё, молчал, и только слёзы катились по его щекам.
А тот иудейский купец… Судьба его настигла быстро и неожиданно. Однажды он переправлялся через реку на пароме, и вдруг осёл, стоявший рядом, лягнул его. Купец потерял равновесие, упал в воду и утонул. Люди шептались, что это была кара небесная за его грехи.
Я узнала об этом уже дома, в Рязани. Стояла у окна родного терема, смотрела на рассвет и думала: «Всё кончилось. Я дома».
