Кира уже вставила ключ в домофон, когда из мусорного закутка кто-то хрипло мяукнул так, будто звал именно её.
Она даже не вздохнула. Только поставила пакеты на мокрый асфальт и повернула назад. Вечер был сырой, картон у баков разбух от дождя, железная дверца скрипела так, будто ей тоже было больно.
- Ну где ты...
Из темноты снова донеслось короткое, сорванное мяуканье. Не жалобное даже. Сердитое. Последнее.
Кира присела, прижала рукав к носу и заглянула внутрь. Пахло кислым мусором, мокрой бумагой и чем-то палёным. У дальней стенки, между старым ящиком и чёрным пакетом, шевельнулось маленькое серое пятно.
- Иди сюда. Не трону.
Пятно зашипело.
Она усмехнулась краем рта. Конечно. Кто ж тебе поверит с первого раза.
Котёнок был крошечный, месяца два, не больше. С обожжёнными усами, слипшейся на боку шерстью и лапой, которую он поджимал так, что Кира сразу всё поняла: больно давно, терпит из последних сил. Когда она всё-таки дотянулась, он дёрнулся, царапнул воздух и уткнулся головой в её ладонь, будто просто кончились силы спорить.
- Всё, всё. Пойдём домой.
Она прижала его к груди, и дрожь прошла через тонкую кофту прямо в кожу. Пакеты пришлось тащить одной рукой. Апельсины бились друг о друга в сетке, бутылка молока норовила выскользнуть, а котёнок то замирал, то снова мелко трясся.
У двери подъезда стоял Артём.
С коробкой. В своей тёмной куртке, в чистых ботинках, будто не двор у них под окнами, а реклама спокойной жизни. Он увидел свёрток у Киры на руках и даже не сразу поздоровался.
- Только не говори, что опять.
- Привет, - сказала Кира. - Отойди, мне ключ достать надо.
Он посторонился, глянул вниз.
- Кира, ты серьёзно? Ты с помойки его взяла?
- А откуда ещё, по-твоему, там берутся котята?
- Я приехал за вещами поговорить, а ты... - он осёкся и махнул рукой. - Ладно. Поднимемся.
На лестнице котёнок попытался вывернуться, и Кира сунула его глубже в растянутый рукав кофты. Так он хотя бы притих. Горячий нос ткнулся ей в запястье.
Дома она первым делом включила свет на кухне, убрала продукты на стол и достала аптечку. Артём поставил коробку у стены и остался стоять посреди кухни так, будто зашёл не к ней, а по ошибке.
- Полотенце подай, - попросила Кира.
Он молча протянул.
Котёнок сидел на старом кухонном стуле, распластав лапы, и глядел на них круглыми, недоверчивыми глазами. Усы были подпалены почти под корень. На лапе содрана кожа. Кира смочила ватный диск, и в воздух сразу поднялся знакомый запах антисептика.
- Тише, маленький. Сейчас щипать будет.
- Ты и правда не можешь пройти мимо? - спросил Артём.
Она не ответила. Котёнок дёрнулся, вцепился когтями в рукав и полез к ней под локоть.
- Кира.
- Что?
- Я у тебя спросил.
- Не могу.
Он хмыкнул. Без злости даже. Хуже. С усталой насмешкой, как будто в сотый раз убедился в чём-то давно решённом.
- Вот поэтому у нас ничего и не вышло.
Она подняла на него глаза.
- У нас не вышло не из-за котов.
- Да? А из-за чего? - Артём опёрся ладонью о подоконник. - Из-за того, что ты всё время тащишь в дом чужую боль?
Кира осторожно промокнула рану и поставила рядом блюдце с водой. Котёнок долго нюхал край, потом сделал два жадных глотка.
- Не всех, - сказала она. - Тех, кто без меня не выберется.
- А ты уверена, что это вообще нормально?
На слове "нормально" он всегда делал одинаковое лицо. Ровное, правильное. С таким лицом объясняют, сколько ложек сахара класть в чай и почему взрослые люди не подбирают животных у мусорки.
Кира села. За окном шуршали редкие машины, на батарее постукивала труба. Часы над холодильником тикали слишком громко.
- Ты за вещами приехал или воспитывать меня?
- Поговорить хотел.
- Через четыре месяца?
- А что, поздно?
Она пожала плечом.
Четыре месяца назад он так же стоял на этой кухне, только без коробки. Тогда он говорил, что устал. Что не хочет жить в квартире, где то переноска в коридоре, то корм в шкафу, то звонки среди ночи из клиники. Что с ней невозможно строить спокойную жизнь.
Тогда Кира промолчала. Сейчас тоже сначала промолчала.
Артём провёл рукой по коробке.
- Я, между прочим, не просто так приехал. Вечер освободился. Я подумал... может, мы тогда рубанули сгоряча.
Кира посмотрела на него долго, будто проверяла не слова, а то, как они звучат в воздухе.
- И что ты предлагаешь?
- Попробовать ещё раз. Но по-взрослому. Без этого вечного... - он кивнул на котёнка, на аптечку, на её рукава, на всю кухню сразу. - Без того, чтобы у нас всё время кто-то был между нами.
Кира даже не сразу поняла.
- Кто-то?
- Не прикидывайся. То старая собака, которую нельзя перевозить. То кошка после операции. То щенки на передержке. Всегда кто-то есть. Всегда им нужнее.
Он говорил негромко, но каждое слово ложилось точно, как мелочь на стол.
- Ты два года назад отказалась ехать со мной в Ярославль из-за собаки, Кира. Помнишь?
Она помнила.
Старуха Лада тогда уже плохо ходила, путалась в углах, скулила по ночам и засыпала только если Кира сидела рядом на полу. Артёму предложили хорошую работу, квартиру, новый старт. Он тогда сказал:
- Собаку можно пристроить.
И Кира в тот момент впервые услышала в его голосе что-то холодное. Не злое. Просто чужое.
- Помню, - сказала она.
- И сейчас то же самое. Ты опять выбираешь не людей.
На кухне стало так тихо, что слышно было, как в батарее булькнула вода.
Котёнок, до этого жавшийся под стулом, вдруг выбрался, осторожно переставляя больную лапу. Кира не пошевелилась. Он долго нюхал воздух, потом подтянулся, вцепился когтями в её колено и с трудом забрался к ней на колени. Устроился там, весь напряжённый, как пружинка.
А потом впервые за вечер выдохнул.
Тело у него было горячее. Слишком горячее для такого маленького. Кира накрыла его ладонью, почувствовала частое сердцебиение, тонкую дрожь, мягкую шерсть у шеи, пахнущую дымом и пылью. Котёнок ткнулся мордой в растянутый рукав и затих.
Артём коротко усмехнулся.
- У тебя это всегда так. Тебе надо, чтобы без тебя не могли.
Кира медленно подняла голову.
- Нет.
- А что тогда?
Она посмотрела на него так спокойно, что он первым отвёл взгляд.
- Я не добиваюсь, чтобы без меня не могли. Я просто не ухожу, когда страшно.
Артём хотел что-то сказать, но не сказал.
Она сама удивилась, как просто это прозвучало. Без надрыва. Без красивых слов. Как будто фраза давно стояла внутри и ждала, когда ей наконец откроют дверь.
- Ты всё время думаешь, что я выбираю животных вместо людей, - тихо сказала Кира. - А я просто однажды увидела, как выглядит привязанность без условий. И после этого мне трудно делать вид, что любовь, в которой сначала просят стать удобнее, тоже любовь.
Он дёрнул щекой.
- Я просил обычной жизни.
- Нет, Артём. Ты просил жизни, в которой я должна была стать другой, чтобы тебе было спокойнее.
Он отошёл к окну. За стеклом внизу блестел после дождя двор. Кто-то хлопнул дверью подъезда. В коробке у стены торчал край его старого свитера, который Кира всё собиралась отдать и всё забывала.
- То есть всё? - спросил он, не оборачиваясь.
- А разве не всё уже было?
Он помолчал. Потом кивнул сам себе, будто поставил подпись.
- Ладно. Я понял.
Кира ничего не ответила. Только поглаживала котёнка одним пальцем между ушами. Тот наконец начал едва слышно урчать. Не от сытости даже. От того, что перестал ждать беды каждую секунду.
Артём взял коробку.
- Ты так и останешься одна со своими кошками и собаками, - сказал он уже в прихожей. Без злости. Почти устало.
Кира вышла следом, придерживая котёнка на руках.
- Может быть.
И после паузы добавила:
- Но лучше так, чем рядом с человеком, которому всё живое всё время мешает.
Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но не нашёл за что уцепиться. Потом надел капюшон и ушёл.
Дверь закрылась негромко.
На кухне Кира снова села на тот же стул. Чайник она так и не поставила. Молоко осталось на столе. Апельсины раскатились по подоконнику, один чуть надтреснул и пах теперь резко, свежо, почти по-летнему. Котёнок спал у неё на коленях, подрагивая во сне усами-обрубками.
- Ну что, - шепнула Кира. - Будем знакомы?
Он не проснулся. Только сильнее ткнулся в рукав.
Утром кухня была серой от раннего света. Чай в кружке остыл ещё ночью. На блюдце лежал размоченный корм, и котёнок уже сам, смешно припадая на лапу, ел маленькими торопливыми укусами, будто всё ещё не верил, что у него никто не отнимет.
Кира сидела напротив, поджав под себя ногу, и смотрела на него.
Радостно ей не было. Легко тоже. Внутри оставалась усталость, как после разговора, который давно надо было закончить. Но вместе с ней пришла ясность.
Люди часто говорили, что она слишком много чувствует. Как упрёк. Как будто это не свойство, а поломка.
Может, со стороны так и выглядело.
Только после настоящей преданности трудно жить рядом с любовью, в которой тебя сначала просят предать кого-то слабее, а потом называют это взрослостью.
Котёнок поднял морду от блюдца и впервые посмотрел на неё спокойно, без страха.
- Ешь, - сказала Кира. - Теперь можно.