Когда мокрая собака ткнулась носом в его начищенный ботинок, Павел Сергеевич отдёрнул ногу так, будто перед ним была не живая тварь, а грязная тряпка. И в тот вечер я впервые подумала, что хорошие люди иногда только кажутся хорошими.
Дождь шёл с самого обеда. Не ливень, а мелкая холодная морось, от которой асфальт чернел, а воздух во дворе становился сырым, будто его можно было пить. Я возвращалась из магазина, и пакет с кормом шуршал у меня в кармане куртки. Для дворовых кошек, как обычно.
У нашего подъезда стоял Павел Сергеевич. Выглаженное тёмное пальто, зонт-трость, ботинки так блестят, что в них хоть лампочки вкручивай. Он жил этажом выше, здоровался ровно, помогал старушкам донести сумки, на собраниях говорил про порядок и уважение. Про таких обычно говорят: надёжный человек.
А у двери сидела собака. Рыжеватая, с белым пятном на груди, вся мокрая, уши прилипли, хвост поджат. Молодая ещё, года два, не больше. Она подняла морду, увидела Павла Сергеевича и осторожно ткнулась носом в его ботинок.
Он отшатнулся.
- Уберите её, Вера, если это к вам.
Сказал спокойно, и от этого стало только хуже.
- Это не ко мне. Просто греется.
- Пусть греется не здесь.
Собака села обратно и тихо заскулила. Не жалобно даже. Будто просила не пустить внутрь, а хотя бы не прогонять.
Я достала из кармана горсть корма и высыпала на сухой клочок у стены. Она не бросилась. Сначала посмотрела на меня, потом на Павла Сергеевича, будто ждала, что он всё-таки разрешит. И только потом начала есть, быстро, боком, не поднимая головы.
Павел Сергеевич поморщился.
- Вот с этого всё и начинается.
- С чего?
- С жалости без разбору. Сегодня покормите, завтра она приведёт сюда стаю.
Я не сразу нашлась с ответом. Не из-за слов. Из-за голоса. Слишком сухого. Слишком чужого для человека, который любит рассуждать о совести.
- Она одна, - сказала я. - И дрожит.
- Все дрожат, когда им выгодно, - отрезал он. - Кто жалеет всех подряд, тот сам потом без помощи останется.
Сказал и ушёл в подъезд. Даже не оглянулся, когда собака вздрогнула от хлопка двери.
Я постояла под козырьком ещё минуту. Мокрый воздух лез в рукава. От шерсти тянуло псиной и дождём. Собака доела корм, подошла ближе и села у самой двери, словно знала: если уйдёт отсюда, что-то важное пропустит.
Домой я поднялась с ней.
Илья открыл не сразу. Он уже собирался спать: волосы дыбом, телефон в руке, на футболке след от подушки.
- Мам, только не говори, что ты притащила собаку.
- На одну ночь.
- Ты каждый раз так говоришь.
Он посторонился, чтобы я прошла, и сразу сморщился.
- Она же мокрая. И грязная.
- Помою лапы.
- А если хозяин найдётся? А если не найдётся? А если она блохастая?
Собака стояла в прихожей так тихо, будто понимала каждое слово. Вода с шерсти капала на коврик. Я сняла с вешалки старое полотенце и присела перед ней.
- Если бы ты видел, как она на дверь смотрела, ты бы тоже не оставил её там.
- Мам, ты всем хочешь помочь.
- Не всем.
- Ну да. Только тем, у кого хвост, лапы и несчастные глаза.
Я вытерла ей бока, лапы, живот. Под пальцами чувствовались острые рёбра. Когда полотенце коснулось белого пятна на груди, она вдруг уткнулась мне лбом в колено и замерла. Просто прислонилась, будто проверяла, можно ли уже не бояться.
Илья это видел. Плечами всё равно дёрнул, но голос стал тише:
- Ладно. До утра.
Я поставила ей старую миску с водой, бросила у батареи ветхое покрывало. Собака сперва не легла. Обошла квартиру, медленно, без суеты, заглянула в комнату Ильи, в ванную, в коридор. Потом вернулась к входной двери и села лицом к ней.
- Видала? - сказал Илья. - Ей наружу надо.
- Нет. Ждёт чего-то.
- Ты уже начинаешь.
Ночью мне стало не до споров.
Я проснулась от странного звука. Не от лая. От короткого, сдавленного воя, будто собаке зажали горло. В комнате было темно, только полоска света из кухни лежала на полу.
Собака стояла у двери.
Шерсть на загривке дыбом, хвост напряжённый, лапой царапает линолеум и снова воет, тихо, через силу. Потом метнулась к кухне, обратно к двери, опять к двери. Миска звякнула о батарею.
- Тише ты, - хрипло донеслось из комнаты Ильи. - Соседей поднимешь...
И тут я почувствовала запах.
Сначала слабо. Как будто что-то подгорело. Потом резче, тяжёлым сладковатым ударом в нос.
Газ.
Я выскочила в коридор босиком. Пол был ледяной. Открыла входную дверь, и в подъезде запах стал сильнее.
- Илья! Вставай быстро!
Он вышел сонный, злой, хотел что-то сказать, но тоже втянул воздух и сразу всё понял.
- Сверху, - сказала я. - Это сверху.
Собака рванулась на лестницу первой.
Мы стучали в дверь Павла Сергеевича вдвоём. Потом уже ногами. Потом Илья начал звонить без остановки. На площадку выглянула соседка в халате, следом ещё одна дверь щёлкнула.
- Павел Сергеевич! Откройте!
Тишина.
Только собака кружила у порога и хрипло, зло лаяла, совсем не так, как скулила вечером.
Илья уже звонил в аварийку. А я почему-то смотрела на зонт-трость за дверным стеклом. Видно было плохо, но я его узнала. Значит, дома.
Когда дверь наконец открыли запасным ключом от старшей по подъезду, все на секунду отпрянули. Запах ударил так, что защипало глаза.
Павел Сергеевич лежал на кухне, боком к столу. Одна конфорка шипела еле слышно. На столе стояла кружка, рядом блистер таблеток. Наверное, хотел поставить чайник, закружилась голова, сел и уже не встал.
Дальше всё пошло быстро и глухо, как бывает среди ночи. Окна распахнули. Газ перекрыли. Кто-то побежал вниз встречать аварийку. Илья с ещё одним соседом вытащили Павла Сергеевича в коридор. Я принесла мокрое полотенце. Собака сидела на площадке, дрожала всем телом и не сводила с него глаз.
Он пришёл в себя не сразу. Задышал тяжело, морщась, будто ему мешал свет. Потом увидел меня, Илью, распахнутую дверь, людей в халатах. И только потом собаку.
Она не подошла.
Просто сидела у стены, мокро пахла шерстью и смотрела на него так внимательно, что мне стало не по себе.
Павел Сергеевич шевельнул губами.
- Это... она?
Я кивнула.
Он ничего больше не сказал.
Под утро подъезд опустел. Соседи разошлись, только на ступеньках остались мокрые следы да резкий сквозняк. Илья сел на табурет на кухне, потёр лицо ладонями и вдруг нервно усмехнулся:
- Ну что, мам. Твоя блохастая нас всех сегодня перепугала.
- Его точно, - сказала я.
Я присела рядом с собакой и пододвинула к ней миску. Она подняла голову, тихо стукнула хвостом по полу и снова закрыла глаза.
Утром в дверь позвонили.
На пороге стоял Павел Сергеевич. Без пальто, в старом свитере, небритый, будто за одну ночь с него сняли что-то твёрдое и привычное. В руках он держал сложенное серое одеяло и новую металлическую миску.
- Это ей, - сказал он.
Я молча посторонилась, но он не вошёл. Поставил миску на пол, одеяло положил сверху на тумбочку, словно боялся сделать лишнее движение.
Собака вышла из кухни и остановилась в дверях. Он присел медленно, не глядя на меня.
- Ну что ты, - сказал он ей совсем другим голосом. - Напугала всех.
Она подошла не сразу. Обнюхала его руку, потом вдруг ткнулась носом в ладонь.
Павел Сергеевич сглотнул и быстро поднялся.
- Я вчера... - начал он, но не договорил.
И не надо было.
Он ушёл, а миска осталась в прихожей, тускло поблёскивая у стены. Илья взял её, повертел в руках и хмыкнул:
- Вот это да. Не узнаю человека.
Я посмотрела на собаку. Она уже лежала на новом одеяле, положив морду на лапы, будто и не было ночного воя, лестничной суеты, запаха газа, чужой слабости.
Потом я подняла миску, сполоснула её под краном и поставила рядом с батареей.
Собака даже не шелохнулась. Только во сне тихо дёрнула ухом.