Наконец-то, дом ее, но… вместе с ним достался ей и чужой ребенок.
Стефанида провела пальцами по створке ворот, тяжелой, дубовой, с чугунными петлями. С удовольствием, дом добротный, простоит века. Как и огромный, широкий двор в кольце высокого забора. Просторные постройки: хлев с запахом зерна и соломы, сарай, полный скотины. Сад с яблонями и вишнями, за которыми занимался серый и тонкий рассвет.
Внутри поднялось ликование. Все теперь это мое! Я тут хозяйка! И оборвалось тут же от крика… Из детской раздался плач, тонкий и требовательный. Стефанида убрала руку с ворот и со вздохом поплелась в дом.
Каждую ночь и каждое утро она просыпалась от этого тоненького, надрывного крика. И каждый раз ее начинало трясти.
Не от материнской нежности, не от тревоги за плачущего ребенка, а от глухого, яростного раздражения. Такого сильного, что становилось трудно дышать, а глаза застилало будто черной дымкой. Ведь ребенок был не ее. Она не носила его под сердцем и не рожала в муках. Чужая плоть, чужая кровь. И крик его доставлял лишь одни мучения.
Она не успела шагнуть через порог, как крик затих. И она не пошла проверять, все ли в порядке. Качать колыбель, ласково смотреть на спящего малыша. Замолчал, да и ладно.
Мимо через двор от амбара прошел работник с охапкой дров. Шел он медленно, загребая лаптями, будто и не торопился вовсе.
Стефанида окликнула его коротко и резко:
– Эй ты, а ну, пошевеливайся. Еле плетешься!
Работник вздрогнул и прибавил шагу. Спина его еще сильнее округлилась, голова опустилась ниже. Стефанида и не заметила, как повысила тон. Так уж повелось, кто ниже, тот слушает, кто выше, тот говорит. Эту нехитрую науку она усвоила давно, еще в Пустоши, только по другую сторону этого закона жизни.
В Пустошь ее привезли тогда шестнадцатилетнюю на дядькиной телеге. Она вертела по сторонам головой и дивилась, до этого весь ее мир был заключен в пятачке от забора до калитки дядькиного дома.
Родителей она почти не помнила, мать ушла рано, отец пережил ее на полгода. Потом племянницу забрал к себе дядька, и там сирота превратилась в бесплатную работницу. Была она в том доме словно вещь, которую выкинуть жалко, а деть некуда. Кормили, не обижали, но и не смотрел никто на нее ласково, слово доброго не сказали. Одни крики да понукания, чтобы делала работу быстрее.
Лишний рот, чужой ребенок в любой крестьянской семье в тягость. Хоть и старалась Стефанида, не разгибала спины на огороде, в хлеву, в поле, но все равно от нее избавились, как только стала невестой.
Едва Стефанида подросла, как сразу для нее нашелся жених. Панкрат, смолокур, что жил на отшибе деревни. От него пахло дегтем так густо, что начинало казаться, как даже колодезная вода в его доме отдавала смолой. Изба была темная, с низким потолком, с окнами, затянутыми бычьим пузырем.
Стефанида переступила порог этой избы молодой женой. И сразу поняла, что она не просто хозяйка, а молчаливое приложение к бочкам с дегтем.
Жить стало нисколько не легче. Панкрат не был ни зол, ни жесток, жену замечал лишь по делу. За столом всегда молчал, чего с женой беседовать, разве знает она что-то про цены на смолу, про подтекающие бочки, про то, что бондарь обманывает с обручами. Кивком головы велел Стефаниде подлить щей или подать теплую жилетку, если в избе было слишком холодно.
А ей казалось, что если она замрет навсегда прямо здесь, за этим столом, Панкрат заметит только к утру, когда останется голодным. Замечал Панкрат жену, лишь когда она начинала петь. Песня у Стефаниды рождалась изнутри, билась пульсом под ребрами, поднималась к горлу, просилась наружу.
Но стоило ей только затянуть во время работы или начать мурлыкать над кадкой с тестом, как Панкрат морщился:
– Не блажи.
И Стефанида замолкала. Песня обрывалась камнем с обрыва, тонула внутри, и от этого в груди становилось тесно до жжения.
Она опускала голову, муж с кряхтением укладывался на лавку. А она продолжала работать в полной тишине. И лишь с завистью прислушивалась к протяжным голосам с улицы, когда мимо дома шли гуляния девчат и парней. В груди жгло от тоски, которая, словно ржа, разъедала, ранила. Неужто так и проживет всю жизнь в блеклой, пустой тишине?
Однажды на ярмарке она приметила слепого старика и буквально остолбенела рядом с ним завороженная. Нищий сидел с шапкой в руках, оборванный, грязный. Но он пел!
Без выделки, голосом хриплым и нежным, от которого у Стефаниды будто что-то внутри разжалось.
Будто отпускает судорога, которая давила много лет.
На следующее утро, стоило мужу шагнуть за порог, она подхватила лукошко и отправилась в лес, в самую дальнюю чащу. А там сначала робко, неуверенно попробовала петь. Но песня разливалась между деревьев, взмывала к небу, а голос ее креп. Ей казалось, что березы и ели склоняли перед ней зеленые свои ветки, как восхищенные зрители.
К вечеру, наспех набрав грибов, она кинулась назад. Недовольный Панкрат ворчал, называя ее ленивой и безрукой, ужин не готов, в избе грязно, портки его так и лежат без стирки.
А Стефанида и не слышала его. Внутри до сих пор звенела и переливалась песня.
С того дня она стала ходить туда, где могла наконец дышать и петь вволю. Заливалась, словно певчая птица, песня ее, нежная, звенящая, сливалась с шумом деревьев и травы. Она была счастлива там…
Пока однажды не заглянула к ней старая Агафья, что слыла по деревне повитухой и травницей. Она встретила Стефаниду у калитки, затрясла головой:
– Знаю, куда ты собралась. Бегаешь в лес, да только ни грибов, ни ягод в доме не водится.
Стефанида испуганно что-то начала лепетать про травы, да только старуха уже толкала ее во двор:
– Ты иди, иди, самовар раздувай. Чаем угости, а я тебе уж расскажу, что муж твой задумал.
Пока закипал самовар, Агафья болтала без умолку, про роды в соседней волости, про барыню из дальнего имения, которая потеряла младенца и тайком подменила его чужим. А еще про одинокую бабу с отшиба, которая на сносях четвертым и горюет, мол, не прокормить такую ораву.
Стефанида слушала вполуха. Для нее это были бабьи сплетни, не больше. И никак не могла понять, зачем же пришла к ней Агафья.
Вдруг старуха подвинулась поближе и зашептала на ухо, заглядывая в глаза:
– Муж-то твой приходил ко мне, помоги, мол, Агафья Тарасовна. Жена умом тронулась, дом без хозяйки, детей не рожает. Все по лесам бегает целыми днями. Дай отвар какой. Или совет, может, ее в желтый дом отвезти или в монастырь. Мне такая баба не нужна.
Стефанида так и обмерла… А Агафья хитро прищурилась:
– Решила вот к тебе зайти. Деньги у смолокура водятся, да больно он жаден. А ты если старухе подсобишь, так я его заговорю. Не будет тебя трогать.
Стефанида развела руками, не дает ей муж денег. Сам на ярмарку ездит и в лавку, даже где держит он свои заработки, она не знает.
Ласковый взгляд Агафьи погас:
– Ну так что же, придется помочь Панкрату. Что поделать, посмотрела на тебя. И правда, хворь вижу. Придется везти в монастырь, монашки отмолят. А не выйдет, будет и дальше бес тебя маять, так постригут в монахини да оставят на вечное послушание.
Стефанида кинулась к сундуку, достала нарядный платок, мягкий, расписной, его подарил ей дядькина семья на венчание, единственное, скудное приданое. Она протянула его старухе:
– Вот все, что у меня есть. Забирайте.
Та покрутила платок, помяла ткань заскорузлыми пальцами и накинула на плечи:
– Ладно уж, усмирю Панкрата. Скажу, что лечить ему надо мужскую силу свою. Травами буду его отпаивать, – она снова прищурилась. – А ты по лесам не ходи больше, нечего там делать. Леса-то помещичьи, поймает тебя сам Павел Степаныч, так отходит плетью за то, что по его лесу без разрешения бродишь.
Когда Агафья ушла, Стефанида спрятала корзину под лавку и принялась хлопотать по хозяйству. Да только распелась под окном птичка-лазаревка, и сама не заметила крестьянка, как ноги понесли ее в лес.
Там полилась песня, туго и звонко между деревьев. Как вдруг голос сорвался, и Стефанида залилась слезами. Что же ей делать… Ведь Панкрат так это не оставит, пока не избавится от нее. Или запрет дома, никогда больше не выпустит, ведь жена «тронулась умом».
А ей что же делать? Убежать из дома? Бродить странницей, петь, как тот старик на ярмарке, и собирать подаяние?
Дошла до крутого обрыва, снизу на нее смотрела черная, зияющая яма. И ноги задрожали от ужаса. Да отойти не могла, одна мысль в голове. Пусть уже тогда кончится ее жизнь несчастливая. Никому не нужна, даже малая ее радость – пение – и то мешает мужу.
Как вдруг ее словно хлыстом ударил окрик:
– Стоять!
Она оглянулась и едва удержалась на ногах. На высоком жеребце сидел мужчина в господском наряде. Стареньком, скромном, но при шляпе, а за плечом ружье.
Вдруг мужчина спросил Стефаниду:
– Ты что же сегодня не поешь? Я ведь специально приезжаю тебя послушать, твой голосок серебряный. А ты слезы льешь. Обидел кто? Муж или свекровь? Ты скажи, я вразумлю обидчика.
Он спешился, подошел поближе и оказался вдруг совсем не страшным. Чуть полноватый, с серыми внимательными глазами на круглом лице, с седой бородкой и усами. Тот местный помещик, Петр Степанович.
И Стефанида вдруг рассказала ему все. Сама не понимала, для чего это делала. То ли оттого, что это был первый человек, кто слушал ее пение, вместо того чтобы ругать. То ли оттого, что помещик не грозный был вовсе, как пугала ее Агафья. Хоть и из благородных Петр Степанович, а одет скромно. Да и говорят, имение у него маленькое, земли немного, из небогатых он дворян.
Она уже не плакала, но не могла остановиться. Рассказала и про слепого, нищего певца, про то, как ее выдали замуж за Панкрата, что хочет он от нее избавиться.
А Петр Степанович слушал, слушал. И вдруг тряхнул решительно головой:
– Вот что, поехали ко мне. У меня жить будешь, экономка мне как раз нужна. Жалованье тебе буду платить, не обижу.
– Я… грамоты не знаю, я же, я… – Стефанида совсем растерялась.
А тот ухмыльнулся в седой ус:
– Научишься. Главное – пой для меня, уж больно хорошо у тебя выходит, не могу наслушаться. А с остальным помогу.
Стефанида закрутила головой, будто ища ответа у леса. И вдруг в черном овраге привиделось ей лицо Агафьи в цветастом платке и смурной Панкрат. И она сделала шаг…
продолжение рассказа можно прочесть в премиум разделе