В первых числах января 1975 года из ворот кунцевской больницы выехала чёрная «Волга», и на заднем сиденье, кутаясь в шубу, сидела женщина, которую вся страна привыкла считать вечно молодой. Любови Петровне сказали, что у неё камни в почках. Врачи отпустили её на пару дней домой, чтобы она встретила Новый год с мужем, и она верила в эти камни так же истово, как двадцать лет верила, что родилась позже, чем родилась на самом деле.
Григорий Васильевич встречал машину у крыльца загородного дома. Он знал то, чего не знала она. Рак — диагноз, который ей не сказали, сказали только ему. Он стоял на морозе, высокий, седой, с лицом человека, привыкшего держать в кадре всё, и думал не о камнях.
Только бы не догадалась. Только бы доиграла до конца. Она всегда играла блестяще, пусть сыграет и это, последнюю роль, где ей не выдадут сценария.
Несколькими днями раньше, в больничном коридоре, профессор отвёл его в сторону и говорил вполголоса, оглядываясь на дверь палаты.
— Григорий Васильевич, положение тяжёлое. Болезнь зашла далеко. Оперировать поздно.
— Сколько? — спросил режиссёр, и голос его не дрогнул, привыкший командовать на площадке.
— Недели. Может, месяц-другой. Жене говорить будем?
— Нет, — ответил он после паузы. — Скажем, камни. Так ей будет легче доиграть.
Так они и прожили сорок один год. Он режиссировал, она верила. И между ними всегда оставалась эта вежливая, ледяная дистанция, которую посторонние принимали за аристократизм.
Как это начиналось
Перенесёмся в 1933 год, на съёмочную площадку «Весёлых ребят». Тогда ещё ничего не было решено: ни слава, ни особняк, ни сберкнижки с шестизначными суммами. Был молодой режиссёр Григорий Александров, вернувшийся из Голливуда с чемоданом идей, и была актриса Музыкального театра, тридцати одного года, с осиной талией и такой улыбкой, что оператор забывал крутить ручку.
Она пела, танцевала, падала в воду, скакала на быке. Он смотрел и понимал, что нашёл материал, из которого можно вылепить звезду первой величины. У него уже была жена Ольга и маленький сын. У неё за плечами был неудачный первый брак и арестованный по делу «Трудовой крестьянской партии» бывший супруг, о котором в анкетах лучше было молчать.
Снимали тяжело. Денег на ленту вечно не хватало, актёры получали гроши, зато работали по четырнадцать часов. Орлова приходила на площадку первой и уходила последней, в гримёрке держала зеркальце, пудру да жёсткую щётку для волос, и больше ничего лишнего. Она уже тогда понимала то, чего не понимали другие хорошенькие дебютантки: красота в кино создаётся не природой, а трудом, светом и волей режиссёра.
Роман закрутился между дублями. Александров развёлся, и после премьеры комедии, прогремевшей на всю страну, повёл Орлову под венец.
— Любовь Петровна, вы будете самой знаменитой женщиной Союза, — сказал он ей однажды в монтажной, перебирая отснятую плёнку. — Я об этом позабочусь.
— А если я просто хочу быть счастливой, Григорий Васильевич? — спросила она, поправляя локон.
Он улыбнулся и не ответил. В его словаре слова «счастье» и «слава» давно срослись в одно.
Кто кем командовал
Со стороны казалось, будто это он лепит её, диктует, выстраивает. В кино так и было. Он снимал её крупно, нежно, с подсветкой, скрадывавшей годы. Каждый эпизод «Цирка», «Волги-Волги» и «Светлого пути» был объяснением в любви, выполненным средствами оператора и осветителей. Он берёг её лицо, как ювелир бережёт камень в витрине.
А дома командовала дисциплина, и непонятно было, чья. Подъём по часам, гимнастика, балетный станок в углу комнаты, диета, отмеренная до грамма. Фаина Раневская, дружившая с ней и ссорившаяся, поражалась этому железному распорядку.
— Любочка, ты живёшь как солдат на плацу, — говорила Раневская, дымя папиросой и оглядывая безупречную гостиную. — Когда же ты просто ешь пирожное?
— Пирожное останется на губах и на бёдрах, Фаина, — отвечала Орлова, не отрываясь от станка. — А я должна остаться на плёнке.
Они спали в разных спальнях. В командировках брали разные номера. И до последнего дня обращались друг к другу на «вы», что одни объясняли её дворянским воспитанием, а другие, кто видел их вблизи, объясняли проще: между этими двумя людьми, обвенчанными славой, давно поселился сквозняк.
Чулан для чужого сына
У всякого фасада есть чёрный ход, и у этого был свой. Звали его Дуглас.
Так Александров назвал сына от первого брака, в честь голливудского друга, актёра Дугласа Фэрбенкса. Мальчик рос при живом отце почти сиротой, потому что в новой жизни режиссёра места для него не нашлось. Когда подросший Дуглас приезжал во Внуково повидать отца, его, по воспоминаниям, селили в тесной комнатке для прислуги, в каморке у кухни, где пахло луком и мокрыми тряпками.
Ребёнок сидел на узкой койке, слушал, как за стеной звенят бокалы и смеются гости, и думал свою детскую горькую думу.
Папа там. Совсем близко, за дверью. А я здесь, как кот, которого пустили переночевать. Может, если я буду совсем тихим, меня позовут к столу.
Его не звали. Великая актриса, не родившая своих детей, не пожелала делить ни мужа, ни дом с чужим мальчиком. И вот здесь начинается самое горькое в этой блистательной биографии.
Дети, которых не было
Детей у них не было. Об этом писали и шептали по-разному. Одни говорили, что она не могла иметь их по медицинским причинам. Другие, более жестокие, уверяли, что беременности случались, но она прерывала их, боясь испортить фигуру, ту самую талию, которой завидовала вся страна.
Где здесь правда, теперь не скажет никто. Но известно, что в просторных комнатах внуковского дома, среди трофейной мебели и фарфора, никогда не звучал детский крик. Тишина была частью образа. Идеальная пара, идеальный дом, идеальная пустота под хрустальной люстрой.
Жили богато, как мало кто в стране. Гонорары первой актрисы Союза, концертные поездки по всем городам, отдельный особняк в посёлке Внуково под Москвой, где селилась тогдашняя элита. На участке росли яблони, садовник подстригал кусты, домработница накрывала стол на двоих. Вечерами они садились ужинать друг против друга, длинный стол, серебро, накрахмаленная скатерть, и говорили о завтрашних съёмках, о репликах, о ракурсах. О чём угодно, только не о том, отчего так гулко в этом красивом доме.
Одиночество вдвоём оказалось тише и страшнее одиночества в пустой комнате. В пустой хотя бы не нужно улыбаться.
Иногда, оставшись одна в гримёрной перед зеркалом в окружении лампочек, она разглядывала своё лицо и считала. Не годы, годы она запретила себе считать. Морщинки у глаз, складку у рта, тень под подбородком.
Время идёт, а стекло не лжёт. Оно хуже Раневской, оно не щадит. Григорий Васильевич снимет так, что никто не заметит. Но я-то знаю. Я знаю каждый прожитый день, который должна спрятать.
Рассказывают, что в 1972 году, когда ей исполнилось семьдесят, она лично попросила партийное начальство распорядиться, чтобы пресса не смела упоминать её возраст. И начальство будто бы распорядилось. Такой власти не было больше ни у одной актрисы страны.
Цена признания
Платой за всё это была вечная оглядка. Их вознесли наверх, к самой вершине, и с этой вершины было особенно страшно падать.
Молва сохранила анекдот, который пересказывали на все лады: будто на приёме по случаю «Цирка» вождь, благодушный после рюмки, не то самому Александрову, не то Орловой обронил фразу:
— Смотрите, не обижайте её! Обидите — мы вас расстреляем!
Правда это или позднейшая легенда — теперь не разобрать. Но в той стране и в те годы такие шутки имели обыкновение сбываться буквально, и оба это понимали. Они жили под колпаком высочайшего обожания, а это, если вдуматься, тяжелее всякой опалы. Первого мужа Орловой когда-то перемолола репрессивная машина — арест, лагеря, ссылка. Любую ошибку, любую неосторожную связь, любой неснятый поклон могли припомнить.
И всё-таки человеческое прорывалось даже сквозь этот фасад. Однажды Орлова узнала, что Григорий Васильевич увлёкся молоденькой ассистенткой. Другая закатила бы скандал, била бы посуду, рыдала. Орлова поступила иначе. Она пригласила всю съёмочную группу, вместе с разлучницей, в загородный дом на роскошный ужин.
Пусть посмотрят, кто здесь хозяйка. Пусть эта девочка увидит мой стол, мой фарфор, моего Григория во главе стола. Сцен не будет. Сцены я играю только на сделанной плёнке, а не на собственной кухне.
Она победила без единого крика. Ассистентка исчезла. Но какой ценой давалась эта улыбка над салатницей, не знал никто, даже Раневская.
Война с зеркалом
Годы шли, и держать осанку становилось всё труднее. В шестидесятые она решилась на то, о чём в стране победившего реализма говорить было не принято, на пластику. Одна круговая подтяжка, одна операция на веках, сделанные тихо, без огласки, у проверенных рук. Страна по-прежнему должна была видеть ту же сияющую героиню «Цирка», а не пожилую женщину, считающую морщины перед лампочками.
Каждое утро на внуковской даче начиналось одинаково. Холодное обтирание, балетный станок, гимнастика по счёту. Домработница приносила завтрак, отмеренный почти аптекарски, и хозяйка отодвигала всё лишнее.
— Любовь Петровна, вы бы поели как следует, исхудали совсем, — однажды осмелилась сказать женщина, ставя поднос.
— Полнота прощается только тем, кого не снимают, — ответила Орлова без улыбки и взялась за станок.
В саду цвели яблони, по дорожкам ходил садовник, за высоким забором текла обычная жизнь обычных людей, которым не нужно было прятать ни лет своих, ни морщин, ни пустоту в большом доме. А она стояла у станка, прямая как струна, и воевала с единственным врагом, которого нельзя обыграть, со временем.
Последняя роль
В 1974 году вышел, точнее, не вышел, их последний фильм «Скворец и Лира». Картину о разведчиках положили на полку, в прокат она не попала, и стареющая актриса с ужасом смотрела на собственное лицо на крупном плане, понимая, что время победило даже гениального оператора.
А потом была больница, и были «камни в почках», и был Новый год на даче, последний для неё.
Она вернулась в палату в первых числах января. Несколько дней спустя ей стало хуже. Григорий Васильевич приходил, садился у кровати, держал её руку и говорил о будущих съёмках, о новых сценариях, о том, как они поедут отдыхать, когда она поправится. Он играл свою роль до конца, как и она свою.
26 января 1975 года Любови Петровны не стало. Хоронили её несколько дней спустя — а до семидесяти трёх ей оставались считаные дни: своего дня рождения, двадцать девятого января, она не дожила. Возраст, который она прятала всю жизнь, вышел наружу только над свежей могилой на Новодевичьем.
Что было после
Финал этой истории дописала уже не она, а он, и дописал так, что хоть снимай отдельную картину.
Овдовев, Александров позвал в опустевший внуковский дом сына, выросшего в чулане, вместе с его женой Галиной. Через несколько лет Дуглас умер от инфаркта, не дожив до старости отца. А вскоре семидесятишестилетний режиссёр обвенчался с овдовевшей невесткой, с женой собственного покойного сына, и Галина стала полновластной хозяйкой дома, где когда-то её мужа в детстве запирали у кухни.
Ей и достанется потом всё нажитое. А после неё имущество перейдёт к внуку, названному в честь знаменитого деда Григорием. Тот распорядится наследством по-своему: продаст и архив, и легендарную дачу. О судьбе семейных реликвий потом ходили самые мрачные слухи — хотя письма самого Чарли Чаплина из этого архива всё же уцелели и позже попали в музей.
Так растаял дом, в котором тридцать лет держали идеальную осанку перед всей страной. Орлова прятала возраст, Александров прятал диагноз, оба вместе прятали холод, поселившийся между двумя спальнями. На экране они любили друг друга безупречно, лучше всех в Советском Союзе. А за кадром молчали, каждый о своём, и молчали так долго и так красиво, что и теперь, спустя десятилетия, никто толком не знает, была ли это великая любовь или великолепно отрепетированная роль, которую двое талантливых людей доиграли до последнего дубля.