Я расскажу это пока ещё могу. Пока ещё помню слова. Их остаётся всё меньше, и я тороплюсь.
Я пошёл в лес за деревней, как ходил всю жизнь. Будний день, я взял выходной, хотел тишины. Жена просила не задерживаться, к ужину быть дома. Я обещал.
Лес был обычный. Я шёл по тропе, потом свернул, потом ещё. Забрёл дальше обычного, к старому ельнику где темно даже днём. И там, на тропе, стоял старик.
Маленький, сгорбленный, в чём-то сером, не разобрать. Стоял спиной, не двигался. Я окликнул его, спросил не заблудился ли. Он не ответил, не обернулся.
Я подошёл ближе. И когда был в двух шагах, он прыгнул.
Не на меня лицом. Он прыгнул мне за спину, на плечи, обхватил шею. Лёгкий, неожиданно лёгкий, как ребёнок. Я почувствовал тяжесть на загривке, руки на горле, не душащие, просто лежащие. И холод, от него шёл холод, как от земли в погребе.
Я закричал, схватился, попытался стряхнуть. Руки нащупали что-то на шее, тонкое, твёрдое. Я рванул. Тяжесть держалась. Я крутился, бил себя по спине, падал, катался по земле.
И через минуту тяжесть пропала.
Просто исчезла. Я лежал на тропе один. Старика не было. Ни на мне, ни рядом, нигде. Тишина, ельник, я один.
Я ощупал шею. Ничего. Кожа целая, ни царапины. Я встал, отдышался. Сердце колотилось. Я решил, померещилось, упал, ударился, привиделось от испуга.
Я пошёл домой. Тогда я ещё помнил дорогу.
Дома я не сразу понял что не так.
Я подошёл к своей двери. И остановился перед ней. Рука потянулась к ручке и замерла. Я смотрел на дверную ручку и не понимал что с ней делать.
Я знал что это дверь. Знал что за ней дом. Но как открыть, забыл. Рука не помнила движения. Я стоял и смотрел на металлическую загогулину и не понимал зачем она.
Потом отпустило. Рука сама нажала, повернула, дверь открылась. Я выдохнул. Устал, подумал. Перенервничал в лесу.
Жена встретила в прихожей. Сказала что-то, я не разобрал слова сразу, они дошли с задержкой. Она смотрела на меня, спрашивала всё ли хорошо. Я кивал.
Я смотрел на неё и понимал что забыл её имя.
Я знал что это моя жена. Знал что люблю её, что мы вместе много лет. Но имя ушло. Я перебирал в голове и не находил. Пустое место там где было имя.
Я не сказал ей. Сел ужинать. Взял вилку и забыл как её держать. Пальцы не помнили. Я смотрел на вилку как на незнакомый предмет, потом кое-как взял, неправильно, в кулак.
Жена смотрела на меня. Я улыбнулся ей, чтобы успокоить. Сказал, устал, пойду лягу.
Ночью я не спал. Лежал и проверял себя. Своё имя помнил. Имя жены нет. Помнил работу, но смутно, как чужую. Помнил детство, но оно тускнело, выцветало, пока я на него смотрел.
А вместо ушедшего приходило другое.
Я лежал в кровати и вдруг понял что мне неудобно. Слишком мягко. Слишком высоко. Тело хотело вниз, на пол, на твёрдое, в угол. Я встал и лёг на пол у стены, свернувшись, и стало правильно.
Утром жена нашла меня на полу. Испугалась. Я сказал, спине плохо, врач велел на жёстком. Соврал легко, слова про спину сами нашлись, хотя имени её я так и не вспомнил.
Днём стало хуже. Я смотрел на свои руки и не понимал почему они такие. Гладкие, без шерсти. Что-то во мне ждало шерсти, и её не было, и это было неправильно. Я смотрел на ладони и чувствовал что они должны быть другими.
Еда стала противной. Жена готовила, ставила передо мной, и от запаха горячего, варёного, меня мутило. Я выходил во двор. Там, у забора, земля была сырая после дождя. Я смотрел на неё, и рот наполнялся слюной. Я хотел её. Сырую землю. Я зачерпнул горсть, поднёс ко рту, и вкус был правильный, родной, как ничего другое за эти дни.
Я выронил горсть, испугался себя. Меня ещё хватало чтобы пугаться. Я побежал в дом, заперся в комнате, сел на пол в углу и держался за голову.
Я понимал что происходит. Это старик. Тяжесть на шее. Он что-то сделал, что-то стирает меня и заменяет чем-то другим. Я становлюсь не собой. Кем-то. Чем-то лесным.
Я ещё человек, говорил я себе. Я держусь. Меня зовут. Я знаю своё имя. Я муж. У меня жена.
Имени жены я не помнил. Работу не помнил. Детство ушло почти всё.
Но я держался за то что осталось. За своё имя. За то что я человек. Я повторял это вслух, сидя в углу, как заклинание. Я человек. Меня зовут. Я живу в доме. Я не лесной.
Я придумал бороться.
Если меня стирают и переписывают, значит надо цепляться за человеческое. Делать человеческое нарочно, через силу, чтобы не дать инстинкту победить. Я стал заставлять себя.
Брал вилку правильно, через боль, через непонимание, заставлял пальцы вспомнить. Открывал дверь ручкой, нарочно, по десять раз. Ел варёное, давясь, выблёвывая, но ел, потому что лесное во мне хотело сырого, а я хотел остаться человеком.
Я записал на бумаге всё что помнил о себе. Имя. Что я человек. Что у меня есть жена которую я люблю, пусть забыл имя. Что мой дом тут. Что лес это не дом. Я носил эту бумагу в кармане и перечитывал каждый час, вколачивая в себя.
Несколько дней это держало. Я не вспоминал больше, но и не забывал быстрее. Равновесие. Я цеплялся за бумагу, за вилку, за дверную ручку, и оставался на плаву.
Но лесное не уставало. А я уставал.
Каждую ночь меня тянуло на пол, в угол, и я уступал, потому что бороться со всем сразу не мог. Каждый день земля во дворе звала сильнее. Запах леса из окна стал прекраснее любого запаха в доме. Я смотрел на тёмную кромку деревьев за полем и чувствовал что там правильно. Там дом. Там свои.
Я держался за бумагу. Перечитывал. Я человек. Меня зовут. Мой дом тут.
А потом наступило утро когда я достал бумагу и не смог её прочитать.
Буквы остались буквами, но перестали складываться в смысл. Я смотрел на свои же записи и видел чёрные значки на белом. Я знал что это важно, что я сам это написал для себя, что тут моё спасение. Но прочитать не мог. Грамота ушла.
Я держал бумагу и плакал. Последнее человеческое что я сделал, кажется, это заплакал над бумагой которую не мог прочесть.
Потом и слёзы показались чужими. Лесное не плачет.
Я вышел из дома. Жена что-то крикнула вслед, я не понял слов, это были просто звуки, как птичий крик. Я пошёл со двора, через поле, к лесу.
Шёл и чувствовал как с каждым шагом к лесу становится легче. Правильнее. Дом был впереди, в темноте под елями, в сырости, в земле. Меня туда тянуло как тянет уставшего к постели.
Я вошёл в лес. Запахи обступили меня, и каждый был родной. Прелая листва, мокрая кора, грибная гниль. Я шёл вглубь, к низине, где меж деревьев блестела чёрная вода.
Болото. Топь, затянутая ряской, с торчащими корягами. Раньше, тем человеком, я обходил такие места. Теперь я шёл прямо туда. Туда тянуло сильнее всего. Там был дом. Самый дом, последний, настоящий.
Я остановился на краю топи. И что-то совсем маленькое, последний уголёк того кем я был, дрогнуло во мне. Оно не знало слов уже. Оно просто не хотело в воду.
Но оно было слишком слабым. Один уголёк против всего что меня переписало.
Я сделал шаг в чёрную воду. Холодную, мягкую, обнимающую. Она приняла меня как своего. Я пошёл глубже, и это было хорошо, это было возвращение домой после долгой дороги.
Я пишу это не там и не тогда. Я пишу это раньше. В те дни когда ещё мог писать. Это и есть та бумага, которую я потом не смогу прочитать.
Я знаю что со мной будет, потому что видел других. В лесу, у топи, в тот последний день я был не один. У чёрной воды, по краю, стояли они. Тихие, сгорбленные, в сером. Те кого болибошка взял до меня. Они не утонули. Они стали как он. Они теперь там живут, у топи, и ждут.
Ждут следующего, кто забредёт дальше обычного, к старому ельнику.
И один из них однажды прыгнет ему на плечи.
Может быть, это буду я.
Если ты читаешь это и понимаешь слова, ты ещё человек. Береги это. Не ходи в дальний ельник. А если почувствуешь тяжесть на шее, холодную, лёгкую, как ребёнок, знай: у тебя есть только дни. И никакая бумага не поможет. Я пробовал.
Я допишу и положу листок в карман. Скоро я не смогу его прочесть.
А потом не вспомню что когда-то умел.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #славянскийхоррор #мистика #лес