Майя замерла в низкой стойке, сжимая трубу. В её глазах не было триумфа, только холодный расчет специалиста, который только что устранил первую неисправность. Артур стоял с пустыми руками, глядя на лежащее тело своего бойца, и в его глазах в первый раз за вечер начал проступать первобытный, липкий страх.
Майя не стала тратить время на добивание: растрачивать кинетическую энергию в замкнутом пространстве недопустимо. Она уже была в движении. Короткий, взрывной рывок в сторону ближайшей несущей бетонной колонны, толчок ногой от шершавого монолита, смена траектории на девяносто градусов, прыжок в тьму строительного лабиринта за штабеля красного кирпича. Она растворилась в кромешном мраке подземного паркинга быстрее, чем свет автомобильных фар японского внедорожника успел выхватить край её застиранной куртки. Могильную тишину подземелья разорвал истошный, сорванный от ужаса голос Артура:
— Куда?! Стоять! Стреляйте, валите её!
Загрохотали подкованные тяжелые ботинки. Коренастый охранник-боец без толку метнулся вперед, выхватывая из кармана куртки нож. Раздался оглушительный, бьющий по барабанным перепонкам в замкнутом бетоне выстрел. Хромой здоровяк, выхватив свой ствол из подмышечной кобуры, вслепую, подчиняясь животной панике, пальнул в ту сторону, где секунду назад мелькнула тень. Тяжелая пуля со звонким сухим визгом срикошетила от торчащей арматуры, высекла сноп ослепительных желтых искр и ушла рикошетом в низкий потолок, сбив колонок штукатурки.
— Не стрелять, зацепите друг друга! — прохрипел Артур, судорожно прижимая к груди вывихнутую, пульсирующую болью кисть.
Страх. Настоящий, холодный, липкий страх рептилии пополз по его позвоночнику. Дичь повела себя неправильно. Дичь выбила клыки, и его лучшие собаки за долю секунды. Бывший зэк, не раз резавший людей за деньги, теперь валялся у колеса джипа, пуская кровавые пузыри и закатывая глаза. Майя в этот момент уже была на лестничном марше, ведущем на верхние уровни. Шаг легкий, пружинящий, перекатом с внешней стороны стопы на пятку, никакого топота. Дыхание ровное, строго через нос. Пульс замер на отметке семьдесят пять ударов в минуту. Никакой паники. Никакого адреналинового отравления. Стройка была её естественной, родной средой обитания. Бетонный монолит — это не просто стены и глухие перекрытия. Это сложнейшая инженерная система, состоящая из слепых зон, акустических колодцев, узлов критического напряжения и гор строительного мусора. Для мажора и его скудоумных быков это был темный страшный подвал, где они привыкли безнаказанно ломать чужие кости. Для Майи это был огромный, идеально оборудованный склад боепитания и полигон для ликвидации.
Она поднялась на третий этаж. Свет уличных фонарей сюда почти не проникал, оконные проемы еще не были застеклены, и сквозь пустые черные бетонные глазницы задувал сырой, промозглый октябрьский ветер. Он приносил с собой едкие запахи мокрой бетонной пыли, ржавеющего металла и прелых листьев. Её глаза полностью адаптировались к темноте. Зрачки расширились до предела, улавливая малейшие, бледные отблики городских огней, отражающихся от мокрого асфальта далеко внизу и ложащихся тусклыми пятнами на серые стены.
Слева, под заваленным мусором коридором, темнел прямоугольник бытовки. Временное пристанище бригады монолитчиков и сварщиков. Майя бесшумно подошла к хлипкой двери, сколоченной из листов ДСП. Приоткрыла её плечом. Внутри густо пахло старой, перестоянной заваркой, немытыми телами и машинным маслом. В этом тесном помещении глаза ей были не нужны. Пальцы привычно сканировали поверхности деревянных столов и стеллажей, безошибочно распознавая предметы по текстуре и температуре. Рука нащупала ледяной гаечный ключ на тридцать два, выкованный из хромованадиевой стали.
Баланс был идеальным. Центр тяжести смещен к массивной рабочей части. Это было готовое дробящее оружие, превосходящее по эффективности любую полицейскую дубинку. В руках человека, знающего сопромат, этот кусок стали превращался в хирургический инструмент для вскрытия черепных коробок.
Снизу, из акустической трубы лестничного пролета, донеслось глухое эхо шагов. Они разделились. Майя почти физически почувствовала их самоубийственность. Это была глупая, непростительная ошибка тех, кто привык гонять безоружных официанток, но никогда не сталкивался с профессионалом в его родной стихии. Охота началась. И теперь Майя диктовала правила этой игры.
Шаги были тяжелыми, неритмичными, кто-то явно влачил ногу, опираясь на перила. Хромой. Тот самый стокилограммовый здоровяк, чей ствол находился в подмышечной кобуре. Майя, бесшумной тенью, вышла из бытовки. Коридор третьего этажа представлял собой длинную узкую бетонную кишку, щедро заваленную обрезками пластиковых труб, деревянными поддонами и кусками стекловаты. Охранник шел медленно, тяжело переставляя ноги по бетонной крошке. В его правой руке нервно дрожал тяжелый металлический фонарь. В левой тускло чернел вороненый ствол макарова. Он дышал тяжело, с хрипом. Он был напряжен до предела. Он кожей чувствовал, что правила игры кардинально изменились. На его скудный, привыкший к легкому насилию интеллект отказывался принимать эту новую, пугающую реальность.
Майя встала за широким бетонным пилоном, полностью слившись с его глубокой тенью. Опустила дыхание до абсолютного минимума. Диафрагма работала едва заметно. Луч фонаря резко упал на стену всего в трех метрах от неё, выхватив нецензурную надпись, оставленную строителями. Хромой остановился. Застарелая травма мениска давала о себе знать во влажной прохладе недостроя, заставляя его постоянно переносить избыточный вес на здоровую левую ногу.
Его биомеханическая уязвимость была очевидна, как мишень в тире. Майя медленно подняла с замусоренного пола тяжелую, ржавую гайку. Дождалась момента, когда нервный луч фонаря метнется в противоположную сторону, освещая пустую лифтовую шахту. Резким, хлестким кистевым броском она швырнула кусок металла далеко в глубину коридора. Гайка с громким чистым звоном ударилась о тонкую стальную трубу вентиляционного короба. Звук в пустом бетоне сработал как локальный взрыв. Охранник дернулся, словно от удара током.
Его массивный корпус резко, неуклюже развернулся на источник звука. Ствол пистолета рефлекторно последовал за светом. В этот момент он открыл свою спину и боковую полусферу ровно на полторы секунды. Для инженера, привыкшего работать с детонаторами, задержка которых исчисляется миллисекундами, полторы секунды — это вечность.
Майя шагнула из-за пилона бесшумной тенью. Никакого киношного замаха. Никаких лишних амплитудных движений, которые могли бы предупредить противника или отразиться в луче фонаря. Только точный расчет и короткий рубящий удар тяжелым, хромованадиевым ключом. Вектор атаки был направлен по кратчайшей траектории, снизу вверх, точно под основание черепа. Майя вложила в движение массу всего корпуса, превращая ключ на тридцать два в стальной молот.
Тяжелая сталь встретилась с затылочной костью охранника с глухим коротким звуком, похожим на удар обуха по сырому дереву. Биомеханика человеческого тела дала мгновенный необратимый сбой. Центральная нервная система просто вырубила рубильник, не успев даже транслировать сигнал боли в мозг. Стокилограммовая туша рухнула на бетон, словно у марионетки в один миг обрезали все нити. Падение было тяжелым, мешкообразным. Так падает только мертвый груз, лишенный сознания.
Пистолет охранника с металлическим лязгом отлетел в сторону мусорной кучи, скрывшись в густой тени. Тяжелый металлический фонарь выпал из разжавшихся пальцев и покатился по неровному полу, выхватывая рыхлым желтым лучом кружащуюся в сквозняке серую пыль. Охранник лежал неподвижно, уткнувшись лицом в бетонную крошку. Его дыхание стало редким и прерывистым.
Майя не стала тратить ни секунды на осмотр. Профессионал знает, когда работа выполнена чисто. Она быстро присела рядом, контролируя периметр. Её пальцы, привыкшие к четким механическим действиям, мгновенно нашли на поясе обмякшего тела кобуру. Одним движением она извлекла запасную обойму и подобрала пистолет, лежащий возле тела. Вес оружия был привычным, холод стали бодрил. Ловко выщелкнула магазин на ладонь, оценила вес. Семь патронов, больше половины.
Дослала патрон в патронник, вернула предохранитель в верхнее положение и сунула холодный ствол за пояс бордового фартука. Пистолет был ей нужен не для нападения. Огнестрел в замкнутом бетонном мешке слишком громок. Он неминуемо демаскирует позицию и выдает траекторию движения. Это было оружие последнего шанса. Теперь баланс сил в этом бетонном склепе окончательно сместился в её сторону. Оставаясь внизу, Майя быстро обыскала карманы куртки, нащупала на широком поясе портативную рацию Motorola. Отстегнула пластиковую клипсу.
Прижала динамик к уху, одновременно убавив громкость до минимального предела. Из динамика доносился лишь едва слышный статический треск. Она снова слилась с тенью, оставив за спиной бесчувственное тело, которое больше не представляло для системы никакой угрозы.
Эфир шипел статическими помехами. Затем сквозь треск прорвался искаженный паникой голос Артура Золотарева:
— Седой, прием! Седой, ты где? Что там грохнуло, черт возьми? Мои молчуны, слушая интонации жертвы... Косая, ответь, вынесли эту девку?
Голос мажора срывался на фальцет. Алкогольный угар, подогревавший его спесь в кафе, стремительно испарялся, выгоняемый и сковываемый первобытным животным ужасом. Она дважды щелкнула тангентой передачи. Сухой, равнодушный треск подтверждения ушел в эфир. Пусть думает, что связь есть. Пусть ждет. Нужно было менять уровень, изолировать оставшуюся угрозу. Центральная лестничная клетка, четвертый этаж. Здесь бригада отделочников замерла на стадии черновой подготовки: холодный бетон, торчащие из перекрытия ржавая арматура и густая, слоистая темнота, которую не пробивал тусклый свет с улицы.
Возле зияющей пустотой лифтовой шахты громоздились десятки рваных бумажных крафт-мешков с цементом. Они создавали естественное укрытие, превращая угол площадки в зону абсолютной, непроницаемой тени.
Майя замерла за выступом бетонного пилона в двух шагах от верхней ступени лестничного марша. Это была идеальная точка. Поднимающийся противник неизбежно оказывался в самом уязвимом положении: его внимание было сосредоточено на ступеньках, а тело полностью открыто для удара сверху. Спина плотно прижата к ледяному монолиту. В правой руке — трофейный «Макаров». Предохранитель снят. Указательный палец мягко, едва касаясь металла, лежит на спусковом крючке. Дыхание через раз, поверхностное и бесшумное. Секунды растягивались, превращаясь в вязкий кисель.
В пустом здании каждый шорох приобретал объем. Беда в глубине шахты лифта: капала вода. Методично. Словно отсчитывая время до финала. Из подвала доносился едва уловимый сквозняк, приносящий запах старой сырости и пережженного масла. Шаги на лестнице. Тяжелые. Осторожные. Борец, с обломанными ушными раковинами, двигался медленно. Он прижимался спиной к стене, стараясь контролировать каждый сантиметр лестничного пролета.
В его руке тускло блестела длинная, узкая лезвие выкидного ножа. Бесполезная в этих обстоятельствах сталь. В другой руке он сжимал телефон, мертвенно голубой свет экрана которого дрожал, выхватывая из темноты серые бетонные ребра ступеней. Он тяжело поднялся на последнюю ступень и перенес вес тела на площадку четвертого этажа, прямо под ствол, который замер в темноте на уровне его груди.
Майя не шелохнулась. Она позволила ему сделать этот последний шаг, войти в зону гарантированного поражения, где любая попытка маневра становилась невозможной. Дистанция — полтора метра. Почти в упор. Свет телефона на мгновение скользнул по краю её ботинка, но было уже слишком поздно. Короткий, сухой хлопок выстрела в замкнутом бетонном объеме прозвучал как разрыв мощной петарды внутри стальной бочки.
Вспышка на долю секунды выжгла сетчатку, превращая реальность в негатив. Тяжелая пуля, выпущенная почти в упор, ударила точно в центр массы, пробивая дешевую кожу куртки и дробя грудину. Энергия удара была такой плотности, что стокилограммовую тушу борца буквально остановила, выбивая из легких остатки кислорода. Центральная нервная система схлопнулась мгновенно. Глаза охранника закатились, рука с телефоном безвольно опала, и устройство, ударившись о бетон, разлетелось на части, погружая площадку в еще более глубокую темноту. Тело с глухим костяным стуком рухнуло назад на лестничный марш. Оно скатилось на несколько ступеней вниз, превратившись в безжизненную, переломанную куклу, окутанную едким кислым облаком порохового дыма.
Майя замерла, вжимаясь в стену и контролируя эхо, которое ещё несколько секунд гуляло по этажам, постепенно затихая в пустотах шахт. В воздухе повис резкий металлический запах озона и жженого пороха. Она не стала проверять пульс. Инженер знает силу прямого воздействия свинца на такой дистанции. Она прошла мимо лестницы, даже не взглянув на лежащее внизу тело. Но брызги крови, увиденные на ступеньках, она брезгливо отшвырнула носком ботинка в пустую шахту лифта. Угроза была нейтрализована. Майя привычным движением дослала патрон в патронник, восполняя ресурс оружия, и снова скрылась в тени коридора. Остался только один.
Артур Золотарёв сидел на корточках за штабелем красных кирпичей на первом подземном этаже. Его крупно трясло. Холодный пот ручьями заливал глаза, разъедая их. Глухое сейсмическое эхо страшного хлопка наверху болезненно отдалось в его ногах через бетонный пол. Рация в его руке молчала. Он орал в неё, срывая голос, переходя на истеричный визг, но в ответ слышал только абсолютно равнодушное, космическое шипение статических помех.
Его личная, элитная армия, щедрокупленная за отцовские кровавые деньги, те самые люди, которые ломали коммерсантов и закапывали конкурентов в лесополосах, просто растворились в тьме. Исчезли. Перестали существовать, как будто их стерли ластиком. Он остался совершенно один в этом огромном, холодном бетонном склепе. И за ним неотвратимо шла смерть. Это была не шальная бандитская пуля, логику которой он мог бы понять. Это были не полицейские наручники, от которых он без труда мог бы откупиться одним звонком отцу.
За ним шла тихая, нищая женщина из забегаловки, с пустыми глазами мертвеца. Животный инстинкт самосохранения окончательно вытеснил жалкие остатки разума. Артур вскочил на ноги и побежал. Бежал неуклюже, тяжело дыша, постоянно спотыкаясь о кучи строительного мусора, обдирая колени на дорогих итальянских брюках, окровавливая торчащую арматуру. Он рвался к выходу, к спасительным металлическим воротам, к тусклому свету уличных фонарей, которые виднелись вдали. Только бы выбраться наружу из этой бетонной могилы.
Впереди маячил широкий выезд на улицу. Косой холодный дождь сек по мокрому асфальту. Это была свобода, спасение. Артур рванулся вперед, чувствуя вкус дождя, и резко юзом затормозил, едва не упав лицом в грязную лужу. Путь к воротам перегораживала одинокая фигура. Майя стояла прямо по центру выезда. Её темный силуэт четко вырисовывался на фоне далеких городских огней. Руки свободно опущены, в правой руке — тяжелый гаечный ключ. Она не принимала угрожающих боевых стоек, не пыталась казаться страшной. Она просто, как шлагбаум, перекрыла единственный вектор отхода.
— Змея! — Артур попятился назад, его голос окончательно сорвался на просящий визг. Он судорожно трясущимися руками полез за пазуху своего разорванного кашемирового пальто, пытаясь достать свой личный хромированный «Браунинг», который всегда носил исключительно для статуса. Пальцы, скользкие от липкого пота и первобытного страха, не слушались. Он истерично дернул рукоять пистолета. Мушка намертво зацепилась за тонкую шелковую подкладку кармана. Раздался треск рвущейся ткани. Артур, наконец, с мясом выдернул пистолет из кармана дорогого пальто. Навел прыгающий, непослушный ствол на неподвижный силуэт женщины. Его пальцы, привыкшие перебирать купюры и касаться гладкой кожи рулей, белели от напряжения на спусковом крючке. Ствол ходил ходуном, описывая в воздухе рваные восьмерки.
— Сдохни! — истошно завопил он, зажмурив глаза от страха. Он не стрелял. Он просто пытался оттолкнуть от себя этот кошмар звуком выстрела.
Сухой щелчок осечки ударил по нервам Артура сильнее, чем грохот взрыва. Он в панике дернул затвор, пытаясь исправить ситуацию, но Майя уже не дала ему второго шанса. Профессионал не ждет, пока механизм придет в норму. Профессионал устраняет источник угрозы. Она не стала сокращать дистанцию в лоб. Короткое расчетливое движение в сторону, за бетонную опору, и ответный огонь.
Майя работала так, как учили на полигонах: быстро, методично, без лишней жалости. Первый выстрел из трофейного «Макарова» ударил Артуру точно в правое бедро. Чудовищная кинетическая энергия пули развернула его тело, ломая кость и превращая дорогую ткань в кровавое месиво.
Артур взвыл, роняя оружие, и повалился назад на груду строительного мусора и обломков кирпича. Но Майя не собиралась прекращать. Она знала, что недобитый враг — это неконтролируемый фактор риска. Второй выстрел впечатался в левое колено, окончательно и бесповоротно лишая его возможности даже ползти. В замкнутом пространстве первого этажа грохот выстрела встал с плашной, рвущей перепонки тишиной. Звуковые волны многократно отражались от голых стен, сливаясь в единый гул. Пороховая гарь мгновенно смешалась с поднятой из полотнища цементной пылью, создавая едкую взвесь, от которой першило в горле.
Артур лежал на спине, судорожно глотая воздух широко открытым ртом. Его ноги, бесполезные и изломанные, замерли в неестественных, анатомически невозможных позах. Майя подошла ближе. Её шаги по-прежнему были бесшумными, подошвы кроссовок мягко, почти нежно пружинили на неровном полу, не издавая ни единого звука. Она остановилась ровно в метре от него, глядя сверху вниз всё теми же абсолютно пустыми глазами цвета потускневшей латуни.
— Помоги... — просипел Артур, давясь собственной слюной. Вся его наглая спесь слетела, как дешевая краска под струей песка. Дорогое пальто было изодрано в клочья. Лицо покрыто толстым слоем серой пыли, сквозь которую проложили грязные дорожки слезы. В воздухе отчетливо, резко запахло свежей мочой. Шок и невыносимая боль сделали свое дело, окончательно раздавив его остатки достоинства. — Вытащи меня, пожалуйста, я... Я заплачу, отец заплатит, любые деньги, скажи, миллион, два миллиона баксов, слышишь? Только не оставляй меня здесь, я не чувствую ног, совсем не чувствую...
Майя молча смотрела на его бледные, дергающиеся губы. Она видела перед собой не человека, не врага, и даже не жертву. Перед ней лежала бракованная, дефектная деталь механизма, деталь, из-за которой сегодня окончательно и бесповоротно разрушилась конструкция жизни старого, ни в чем не повинного инженера. Она знала, что по законам сопромата поврежденный узел нельзя отремонтировать. Его можно только заменить или вывести из эксплуатации, чтобы предотвратить обрушение всей системы. Она медленно подняла пистолет, выравнивая мушку с точкой между его расширенных от ужаса зрачков. Артур зажмурился, вжимая голову в бетонную крошку, ожидая финального удара. Его тело мелко дрожало, а пальцы царапали холодный пол.
— Ресурс исчерпан, — тихо, почти беззвучно произнесла она. Майя не чувствовала ни ненависти, ни триумфа. Только глубокое, профессиональное спокойствие. Она поставила пистолет на предохранитель. В её идеальной памяти всплыло, как с сухим хрустом сломалась тонкая скула Савелича. Как его темная кровь заливала выцветший линолеум кафе. Вспомнила сотни таких же самодовольных, объединенных властью и безнаказанностью ублюдков в камуфляже без знаков различия, которые ставили мины на лесных тропах беженцев под Предгорьем. Гнилой, отвратительный материал. Он всегда, при любых обстоятельствах, ломается абсолютно одинаково, когда на него подается давление, превышающее его жалкий предел прочности.
Она не стала читать ему моралей о справедливости. Не стала истерично объяснять, за что именно он сейчас расплачивается. Разговоры с приговоренным к утилизации материалом не имеют никакого практического и тактического смысла. Майя молча, экономным движением присела на корточки. Артур с безумной надеждой и жалко заскулил, потянувшись к ней трясущейся, перепачканной грязью и кровью рукой. Она коротко, грубо ударила ребром ладони по его пальцам. Залезла в карман его разорванного пальто, достала последнюю статусную модель мобильного телефона, тяжелую трубку в металлическом корпусе.
— Да. Вызывай скорую. Да, звони им, — забарабанил он, глотая горькие слезы и размазывая грязь по лицу. — Скажи им, что это Золотарёв. Пусть бригаду шлют.
Она не слушала. Набрала короткий номер на пластиковой клавиатуре. Прижала трубку к уху. Гудки. Сухой щелчок соединения.
— Диспетчер скорой, слушаю вас.
— Вызов, — голос Майи был ровным, сухим и безжизненным, как напечатанный текст медицинского протокола. — Кафе на пересечении Строительной и Парковой, прямо у подножия недостроя «Эдем». Мужчина, возраст около семидесяти лет. Тяжелая черепно-мозговая травма тупым предметом. Вероятность отека головного мозга, большая потеря крови. Нужна реанимационная бригада. Выезжайте немедленно.
— Ваш номер телефона и данные, кто вызывает? — голос диспетчера стал напряженным.
Майя сбросила звонок. Ловким движением вытащила аккумуляторную батарею из телефона, бросила пустой пластиковый корпус на бетонный пол, раздавив его каблуком ботинка. Батарею засунула в глубокий карман своего бордового фартука.
— А я... — Артур захрипел, судорожно пытаясь приподнять отяжелевшую голову. В его расширенных глазах непонимание стремительно сменилось абсолютным леденящим ужасом. Он понял. Понял то, что эта женщина с пустым взглядом не собирается его спасать. Она даже не собирается его добивать, даря быструю смерть. Она собирается сделать нечто гораздо более жестокое. — А как же я, мразь? Ты не можешь меня здесь бросить! Я сын Золотарёва, тебя из-под земли достанут, тебя на ремни порежут! Слышишь?
Майя медленно выпрямилась. Подобрала с земли рацию, которую сняла с первого убитого охранника. Подошла к краю глубокой черной шахты грузового лифта, уходящего на минус второй, затопленный грунтовыми водами этаж. Разжала пальцы, черный пластик беззвучно исчез в тьме. Спустя несколько секунд снизу донесся глухой, далекий всплеск. Она повернулась спиной к лежащему Артуру.
— Стой! — завизжал он нечеловеческим истошным голосом, окончательно срывая голосовые связки. Паника полностью сожрала его рассудок. Перспектива остаться придавленным многотонной бетонной плитой в абсолютной темноте, наедине с пронизывающим холодом, невыносимой болью и медленно подступающей смертью, сломала его психику пополам. — Вернись, не уходи! Я тебя умоляю, не уходи, помоги мне!
Майя мерным шагом зашагала к выходу. Её силуэт растворился в серой холодной пыли, дожде и ночном мраке района. Шаги были размеренными, тяжелыми, никакой спешки. Работа по зачистке территории выполнена, объекты локализованы и нейтрализованы. Артур остался один. Во тьме. Распластанный под непоносимой тяжестью советского бетона, щедро замешанного на чужой крови, милицейских взятках и сломанных человеческих судьбах. Бетон был невероятно холодным, абсолютно равнодушным и очень тяжелым. Он неотвратимо давил на грудь, вытягивая последние жалкие остатки тепла. Артур непрерывно выл, скреб побелевшими ногтями твердую бетонную крошку, ломая пальцы до кровавого мяса. Но его пронзительные крики тонули в глухом лабиринте мертвого здания, отражаясь от холодных стен и так и не достигая ушей живых людей.
Утро встретило спальный район свинцовым, низким, давящим на плечи небом и монотонным, пронизывающим до костей осенним дождем. Огромная территория недостроенного торгового центра «Эдем» была плотно, в два кольца, отцеплена мокрой полицейской лентой. Вокруг неестественно замершего мертвого строительства тревожно мигали десятки красно-синих маячков. Стояли кареты скорой помощи, бронированные джипы полицейского спецназа.
Следователь мясного убойного отдела, грузный, уставший от жизни мужчина с тяжелыми мешками под глазами и насквозь промокшей сигаретой в зубах, хмуро стоял под козырьком единственной уцелевшей бытовки, внимательно глядя на разгром. Возле его ног молча суетились эксперты-криминалисты в дождевиках, методично собирая в пластиковые пакетики деформированные гильзы и образцы крови. Картина боя не была сюрреалистичной. На разных этажах недостроя были обнаружены тела четырех крепких мужчин, элитной личной охраны Золотарёва-старшего, все переломаны, изувечены, со страшными следами тяжелых травм и тупых дробящих ударов. А в самом низу, в сыром полумраке первого этажа, уставшие спасатели МЧС в свете тяжелых прожекторов заканчивали свою мрачную работу.
Артур Золотарёв был жив. Но когда его, обколотого максимальной дозой морфина, наконец, перегружали на жесткие пластиковые носилки, даже бывалые реаниматологи старались не смотреть на то, что осталось от его ног. Точные, расчетливые выстрелы Майи сделали свое черное дело. По скупым словам дежурного врача, современная хирургия здесь была бессильна.
Когда носилки выносили из бетонного зева недостроя, Артур не кричал. У него не осталось сил на протест. Он только смотрел в серое, плачущее мелким дождем небо безумными, абсолютно пустыми глазами. Его лицо, испачканное строительной пылью и запекшейся кровью, застыло в маске вечного ужаса. Артур что-то бессвязно, пуская липкую слюну, шептал пересохшими губами. В этом невнятном бреде, среди стонов и тактов пульсирующей боли, отчетливо слышалось одно и то же. Обрывки фраз про призраков в бордовом фартуке, которые пришли из темноты, чтобы забрать его будущее в счет старых, неоплаченных долгов.
— Что скажешь, Михалыч? — глухо спросил следователь подошедшего старшего криминалиста, стряхивая мокрый пепел прямо на бетон.
Криминалист стянул с рук синие резиновые перчатки, обнажив бледную кожу. Вытер вспотевший лоб рукавом плаща.
— Да черт его знает, товарищ майор. Выглядит всё так, будто целая группа зачистки из спецназа поработала. Работали предельно жестко, хирургически точно. Явные профи. Посмотрите сами. Никаких лишних движений, никакой пальбы в белый свет. Как в копеечку. Охранников сняли технично, на коротких дистанциях. Одному шею свернули в один прием, второго, того, что у лестницы, вообще одним ударом в основание черепа выключили. Третьего, стокилограммового качка на четвертом этаже, просто приземлили выстрелом в упор, пуля в центр массы, без шансов. Никаких следов борьбы, никакой суеты. Такое ощущение, что они знали каждый их шаг наперед. Всё это чертовски похоже на заказное устранение конкурентов, причем исполненное на высшем уровне. Кто-то очень серьезный и расчетливый решил Золотарёву-старшему на место поставить, больно ударив по самому уязвимому, по единственному сыну. И ведь сработали как призрак. Никаких чужих отпечатков на гильзах. Никаких левых следов на бетонной пыли, за которые можно хоть как-то зацепиться. Кроссовки у исполнителя, судя по смазанным отпечаткам, были с каким-то специфическим рисунком подошвы. Но это нам ничего не даст. Зашли в здание, покрошили этих вооруженных быков в мелкую крошку, мажора технично стреножили двумя пулями в ноги и ушли в туман. Телефоны разбиты в хлам, не позвонить, не маячок отследить. Это не просто почерк, товарищ майор. Это приговор. Глухарь, стопроцентный глухарь. Мы тут только гильзы от их же собственного «Макарова» собирать будем. Исполнитель испарился, а Золотарёв-младший теперь до конца жизни только про дьявола в бордовом фартуке бредить будет.
Следователь сплюнул размокшую сигарету на землю, тщательно раздавил её носком тяжелого ботинка.
— Официантку эту из забегаловки так и не нашли, ту, которую они вроде как с собой насильно увезли, судя по словам свидетелей из дома напротив?
— Нет, — покачал головой криминалист, — как сквозь землю провалилась. Видимо, пустили девку в расход ещё до приезда сюда, а тело где-то в лесополосе скинули. Или сама чудом сбежала под шумок, пока тут бой шел, затаилась в какой-нибудь глубокой щели. Боится теперь, что Золотарёв её из-под земли достанет как свидетеля. Ладно, пиши в предварительном рапорте: внутренние разборки организованных преступных группировок. Начальство такой вариант вполне устроит, показатели не попортят. Золотарёв теперь долго будет дерьмо жрать ложками, пытаясь конца этой истории найти.
Следователь плотнее запахнул воротник плаща и тяжело пошел к служебной машине. Город вокруг продолжал жить своей холодной, равнодушной жизнью. Крупные хищники грызли друг друга за куски мяса.
В это же самое время на другом конце серого города, в стерильной, ослепительно белой палате интенсивной терапии городской клинической больницы, было тихо. Мерно, отсчитывая ритм жизни, пищали зеленые линии мониторов жизнеобеспечения. В воздухе тяжело пахло едом, медикаментами и хлоркой. На узкой функциональной кровати лежал Савелич. Его голова была почти полностью скрыта под толстым слоем марлевых повязок.
Он ровно дышал. Кризис миновал этой ночью. Старый организм, с юности привыкший к тяжелой работе и лишениям, изо всех сил цеплялся за жизнь. На белой стерильной пластиковой тумбочке, возле изголовья кровати, стоял граненый стакан с чистой питьевой водой. Рядом, на аккуратно сложенной бумажной салфетке, лежали три крупных, идеально вымытых красных яблока. Савельич с видимым трудом приоткрыл один свободный от бинтов, заплывший глаз. Обвел мутным, медленным взглядом пустую тихую палату. Его разбитые губы слабо, едва заметно дрогнули в подобие улыбки. Дверь палаты была плотно закрыта.
А в соседнем городе, в маленьком тесном кафе, пропахшем дешевой выпечкой, на территории центрального железнодорожного вокзала, за стойкой стояла женщина. На ней был абсолютно чистый, выглаженный синий фартук. Волосы с жесткой проседью были стянуты в строгий тугой узел на затылке. Её движения за кофемашиной были экономны и хирургически точны. Она молча протирала столешницу сухой тряпкой, глядя сквозь мокрое окно на проходящие мимо тяжелые товарные поезда. Её глаза цвета старой потускневшей латуни были абсолютно спокойны.
Конструкция выдержала ночное испытание. Гнилой, проржавевший металл был вырезан под корень и отправлен на переплавку. Система вернулась в состояние первоначального равновесия. Она снова была просто обслуживающим персоналом. Бесплотной тенью на фоне чужих шумных жизней. И она готова была ждать столько, сколько потребуется. Ждать до тех пор, пока законы сопромата снова не потребуют жесткого вмешательства инженера.