В masters: dom проходит выставка «Небывалое», где работы художницы Саши Кокачевой вступают в диалог с музыкой композитора Настасьи Хрущевой. Поговорили с Сашей о том, как эта выставка сложилась
Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Стиль»
Московская выставка, организованная совместно с петербургской галереей Anna Nova, представляет результат мультидисциплинарных резиденций школы masters — новое музыкальное произведение композитора, героя проекта «РБК Визионеры» Настасьи Хрущевой и работы художницы Саши Кокачевой.
Специально для проекта Настасья написала продолжение своего цикла «Русские тупики», а Саша создала новую серию, а также обложку для виниловой пластинки, на которой выйдет композиция. За камерной выставкой стоит глубокая история о корнях, личных архивах и культурном коде поколений.
Работы Саши Кокачевой на выставке дополняют бронзовые скульптуры Петра Дьякова и живопись Анны Андржиевской. Всех троих объединяет связь с петербургской арт-группой «Север-7». Анна Андржиевская и Петр Дьяков — одни из ее основателей, а Саша Кокачева участвовала в проекте группы, Школе активного рисования и перформативного позирования (ШАРПС-7). Но обо всем по порядку.
Нравится РБК? Главные новости дня, эксклюзивы и аналитика ждут вас:
на радио
в подписке
в Max
в Telegram
в приложениях для Android или iOS
Как сложилось ваше сотрудничество с Настасьей Хрущевой?
Я приехала за неделю до выставки, уже подготовила какие-то формы, но все новые работы я выполняла непосредственно здесь, в masters: dom. Их получилось четыре. Резиденция была в формате коллаборации с Настасьей, я заранее послушала ее произведения и дальше возвращалась к ним в процессе. На выставке ее музыка и мои работы тоже идут в связке.
Я работаю с темой памяти, постархива, времени, лиминальности. У нас с Настасьей тут есть пересечения, похожие мотивы, повторы, и это послужило поводом для нашего сотрудничества. Я слушала ее музыку — но мы не общались и даже не знакомы.
Каково это — выстраивать работу с опорой на музыкальное произведение, но без знакомства с автором?
Для меня это новый опыт. Я вообще впервые создавала работы, основываясь на музыке. Чаще всего я опираюсь на книги, тексты теоретиков. И да, нередко в процессе работы слушаю музыку, но другого типа и фоном. Сейчас же я прицельно слушала Настасью, и это задало совсем другой вектор моих произведений — но результат мне нравится.
Что лично вы вложили в новые работы?
Я из Архангельской области — родилась там, выросла, закончила школу — и всем сердцем люблю этот регион. У меня до сих пор там живут родители, я раз-другой в год приезжаю к ним и с удовольствием путешествую по окрестностям. Мы с мамой на машине ездим в ближайшие деревни, смотрим храмы. Иногда — мама, конечно, меня ругает — я залезаю в заброшенные дома. Таким образом у меня в квартире появился старинный деревянный стол с росписью — я его спасла из полуразвалившегося дома, это была целая операция. Эти мотивы северного деревянного зодчества и каменной резьбы и нашли отражение в моих новых работах.
Иногда — мама, конечно, меня ругает — я залезаю в заброшенные дома.
Меня вдохновили барельефы на храмах в Каргополе, где мы были прошлым летом, — арки, лопатки, зубцы, в местном музее подсмотрела киоты под крест. Эти формы я объединила и собрала в химеру, потому что память и воспоминания работают именно таким образом: мы не помним все в деталях, что-то перепридумываем, одно накладывается на другое. Поэтому и мои формы немного ускользающие, теряющие четкость, на них появляются «наросты» — будто память случайно дорисовывает что-то извне. Я часто работаю с архивами — найденными или собственными. У родителей я рассматривала свои старые фотоальбомы, там меня цепляли те или иные образы — их я тоже переносила на работы.
Недавно я узнала, что Иван Билибин много вдохновлялся узорами и культурой Русского Севера, именно поэтому теперь они воспринимаются зачастую как нечто сказочное. И вот когда Настасья делилась тем, что вложила в свои произведения, как раз нашлись параллели — отсылки к русской культуре и сказочности. Это именно то, что начало у меня появляться.
А с чем у вас ассоциируется Русский Север?
Это моя родина. Там все мои корни.
Вы говорили, что в своих проектах часто обращаетесь к книгам — а у вас есть любимые, которые можно перечитывать раз за разом? Какая из последних прочитанных особенно впечатлила и вдохновила?
Одна из самых зачитанных до дыр — Сьюзен Зонтаг «О фотографии». С нее и с книг Ролана Барта начался мой интерес к теме памяти через фотографию. Когда я работаю в мастерской, часто слушаю аудиокниги, и вот сейчас, когда готовилась к выставке, слушала «Памяти памяти» Марии Степановой. Там многое нашло во мне отклик. Хочу купить ее в бумажном виде, чтобы перечитать и выудить мысли для будущих работ: про отношение к предметам; про то, что память изменяется, и мы ее интерпретируем относительно настоящего момента; про то, как мы распоряжаемся информацией людей, которых уже нет с нами. Мне вообще интересно исследовать процесс искажения памяти, какие-то промежуточные состояния, когда нет документальной точности. Важна сама процессуальность изучения.
8 лучших книг, прочитанных в 2025-м: выбор героев «РБК Визионеры»
В чем причины этого интереса?
Коллективная память — понятие растяжимое: для каждого места, региона, поколения она своя. У нас — детей, которые росли в девяностые не в столице, — есть свой набор узнаваемых элементов: телевидение той эпохи, MTV, мультики, игры на «Денди», дискотеки в ДК под музыку на кассетах.
Для меня это мощная ностальгия. Ее проживание возвращает в то время и дает теплую, приятную грусть — и, как мне кажется, находит отклик у людей моего поколения. Так происходит переход от личного к коллективному: я не одинока в этом опыте, вокруг меня есть социум, у которого есть общий культурный код. В этом смысле коллективная память и есть культурный код.
Коллективная память и есть культурный код.
Вы замечаете, что в последнее время вокруг очень много ностальгии?
Да. И, честно говоря, когда я вижу, что какая-то тема становится мейнстримом, понимаю, что она уже пройдена и пора двигаться дальше. Сейчас мне интересна тема памяти, но не могу сказать, что буду продолжать работать с ней в прежнем виде. Скорее всего, она будет трансформироваться и перетекать в другую сторону.
В конце концов, становится скучно все время работать с одним и тем же. Я стараюсь поймать момент, когда нужно не застревать, а искать новые пути.
Что еще, кроме книг, путешествий и архивов может служить вам отправной точкой для работы?
Несмотря на то что я родом с Русского Севера, раньше я никогда не использовала эту тему в своем творчестве — и только сейчас начинаю к ней обращаться. Пока я не находила достаточно крепких зацепок, чтобы уверенно сказать: «Я работаю с Русским Севером», но мне интересно двигаться в эту сторону.
Скоро я поеду в резиденцию в Самару. В заявке я писала, что хочу оторваться от фигуративности. Это, конечно, довольно смелое заявление: я пока не знаю точно, как именно это реализую. Но там я планирую работать с количественными данными и преобразовывать их в абстрактное изображение. Посмотрим, что получится, — для меня это чистый эксперимент.
Если говорить не только о темах, но и о медиуме, я сейчас тоже экспериментирую. Весной была в резиденции в Ельце и сделала сайт-специфичный проект. В местном антикварном магазине купила ткани с вышивками и кружевом, нашла в коробках старые фотографии — и увидела между ними пересечения: на снимках были кружевные воротнички. Эти образы я перенесла на металл, но не буквально: они стали призрачными. А сами металлические пластины я вклеила в ниши работ, обтянутых найденными кружевами.
Получилась рекурсия: кружево на подрамнике и кружево на металле. При этом металл выступает как константа, как образ постоянства, а сам Елец тоже ассоциируется с кружевом. В Академии художеств я училась на графика и изучала офортные печатные техники, поэтому сейчас вспомнила эти навыки и поработала с металлом. Но оттиски делать не стала — использовала сами доски.
У этого антикварного магазина, кстати, была огромная вывеска еще советских времен. Мы жили в отеле почти напротив и все время видели, что магазин закрыт, но никак не могли понять его режим работы. И вот однажды он открылся — мы побежали туда всей компанией художников, и каждый нашел что-то для своей работы.
Я тоже в каждом городе ищу антикварный магазин.
А я еще очень люблю ходить в краеведческие музеи. Во время очередной поездки к родителям набрела на тот, в котором не была со школьных времен, и поднялась на второй этаж, где представлена история возникновения города. Речь про Вельск Архангельской области. Экспозиция рассказывает, что его основали новгородские бояре в XIV–XV веках. Фамилия этих бояр — Едемские, а у моей бабушки такая же девичья фамилия, и ее корни как раз из тех мест. Теперь у меня есть легенда, что я боярыня, потомок основателей города.
У вас академический бэкграунд — для современного художника это скорее подспорье или ограничение?
Это травматичный вопрос. С кем из друзей я ни говорила, получается так: те, кто без академического бэкграунда, страдают от того, что его не было, а те, у кого он есть, — от его наличия. Палка о двух концах. Но в целом я понимаю, что академическое образование — это просто набор навыков. Если грамотно им пользоваться, он может стать большим подспорьем. Благодаря этим навыкам я могу работать в разных техниках, у меня появляется больше вариативности. Но важно вовремя остановиться, чтобы не демонстрировать: «я и так умею, и так», — а найти собственный язык. Это то, к чему я стремилась после выпуска из Академии: обрести свои формы выражения, свою узнаваемость.
Те, кто без академического бэкграунда, страдают от того, что его не было, а те, у кого он есть, — от его наличия.
Примером для меня всегда был Леонид Цхэ, который у меня преподавал. Благодаря ему я поняла, что Академия — не приговор, и заинтересовалась современным искусством. Тогда я ходила с широко раскрытыми глазами, впитывала, удивлялась: «А что, так можно?» В итоге именно этот интерес и привел меня к той точке, в которой я нахожусь сейчас.
У вас действительно узнаваемый язык. Ваши портреты балансируют на грани между персональным и обобщенным. Как вы выдерживаете такой баланс, не уходя ни в одну из сторон?
А вот не знаю как. Так получается. Иногда у меня уже есть картинка перед глазами, и я довольно быстро выполняю работу. А бывает, что образ не находится: я его стираю, рисую заново, снова стираю — и так раз за разом. Из-за этого появляется палимпсестность, многослойность, размытость.
Я всегда делаю паузы между этапами работы, стараюсь посмотреть на нее со стороны. Иногда даю ей отдохнуть: отставляю и начинаю что-то новое. А когда понимаю, что образ цепляет, но при этом не становится узнаваемым, стараюсь остановиться. Мне важно, чтобы это не был портрет в прямом смысле, чтобы образ оставался ускользающим — и каждый зритель мог узнать в нем что-то свое.
С каким впечатлением вам хотелось бы, чтобы зритель вышел с новой выставки?
Тут будет звучать музыка, и именно она во многом задаст настроение. Это новый опыт и для меня, и для зрителей. Во многом за впечатление отвечает именно музыка, но я бы хотела передать ностальгию — светлую, без тяжелых чувств.
Одно из кураторских решений — мини-экспозиция с моими архивными фотографиями, там можно найти отсылки к самим работам. Так я приоткрываю свой личный мир, и, возможно, у зрителей тоже будет повод окунуться в собственные воспоминания.
Выставка «Небывалое» проходит в пространстве masters: dom в Москве до 16 августа.
Читайте также:
Швецов назвал причины «пессимизма» на российском рынке акций
Швецов — о том что происходит на фондовом рынке. Эфир Радио РБК
Умер Сергей Иванов