У Марины Цветаевой уже были муж, маленькая дочь и имя в московском литературном кругу, когда рядом появилась Софья Парнок. Софье было двадцать девять. Она успела выйти замуж, разойтись с мужем и печататься как критик под мужским именем Андрей Полянин.
Из родительского дома Парнок выбралась, но отдельная жизнь всё равно держалась на шатких вещах: гонорарах, съёмных комнатах, письмах с просьбами и помощи друзей. Цветаева заметила её сразу. В стихотворении она назвала Парнок: "Незнакомка с челом Бетховена!"
Чаще всего с этой строки Парнок и вспоминают.
После этого романа у Цветаевой остался цикл "Подруга". Парнок из-за него ещё долго вспоминали прежде всего как женщину, в которую влюбилась Цветаева. Хотя в её собственной жизни хватало другого: таганрогский дом с властным отцом, короткий брак, журнальная работа под чужим именем, Крым во время голода, сонеты за деньги, опера на сцене Большого театра и последние годы рядом с людьми, которые помогали ей жить.
Цветаева встретила её в Москве
Осенью 1914 года Цветаевой было двадцать два. Она жила с Сергеем Эфроном, растила маленькую дочь Ариадну, печатала стихи и уже была заметна в московском литературном кругу. Парнок было двадцать девять. За несколько лет до этой встречи она вышла замуж за Владимира Волькенштейна, разошлась с ним и начала работать в журналах.
Марина быстро перенесла эту встречу в стихи. В цикле "Подруга" Парнок стала женщиной, которую хочется удержать, задеть, назвать, вернуть. Там были притяжение, ревность, обида и попытка поймать живого человека строкой.
Цветаева уже тогда умела делать из личного переживания событие. Муж, маленькая дочь, новая сильная привязанность, стихи – этой истории хватало, чтобы о ней говорили и через много лет. Но у Парнок за этим романом шла своя жизнь: съёмные комнаты, письма с просьбами, маленькие гонорары, болезнь близкой женщины, крымский голод и страх снова остаться без денег.
После разрыва Парнок никуда не исчезла. Она уехала в Крым, пережила голод, писала либретто, переводила, меняла комнаты и всё чаще держалась за людей, которые могли помочь ей с самым простым – деньгами, лечением, жильём.
Почему её называли русской Сафо
Парнок писала о чувствах женщины к женщине. В русской поэзии начала XX века такую тему редко называли прямо. Обычно адресата прятали в намёк, дружбу, неопределённое "ты", безопасную двусмысленность.
Парнок писала от первого лица и обращалась к женщине. Поэтому за ней закрепилось прозвище "русская Сафо" – по имени древней поэтессы, с которой связывали женскую любовную лирику. На слух это красиво, но в жизни её имя становилось поводом для слухов. Семья раздражалась, знакомые шептались, редакторы и литераторы держали дистанцию.
Стихи печатались, а комнаты, деньги и помощь всё равно зависели от других людей.
У Парнок были книги, статьи, переводы, либретто. Рядом с этим шли переезды, долги, просьбы о помощи, болезни близких и зависимость от людей, которые могли дать комнату или деньги. С 1909 по 1932 год только в Москве она поменяла адрес семнадцать раз. Адреса менялись, вещи перевозились с места на место, а устойчивого дома так и не появлялось.
Таганрогский дом
Софья родилась в Таганроге, в обеспеченной и образованной семье. Отец, Яков Парнох, был провизором и владельцем аптеки. Мать, Александра, была врачом. В доме были деньги, положение, книги, образование. Отец мог оплачивать учёбу, поездки, лечение, жильё, и от него зависело слишком многое.
Мать умерла рано, вскоре после рождения младших детей, двойни Валентина и Елизаветы. Потом в доме появилась новая жена отца. Софья всё чаще чувствовала, что за неё решают, а её желания считают капризом. Она хотела уехать, писать, жить отдельно, выбирать людей рядом с собой, но каждый такой шаг упирался в деньги и в отцовское разрешение.
Дом у неё был, свободы в нём не было.
В этой семье выросли сразу несколько пишущих детей. Брат Валентин Парнах стал поэтом, переводчиком, человеком авангарда. Сестра Елизавета Тараховская тоже писала стихи. Софья начала писать рано, и для неё литература быстро стала способом выбраться из семейного сценария: отец, дом, брак, чужие решения.
Брак с Волькенштейном
Владимир Волькенштейн казался человеком, с которым можно уйти из родительского дома. Он был образован, занимался литературой, понимал её интересы. Для молодой женщины того времени брак часто становился единственным законным способом начать отдельную жизнь, и Парнок выбрала этот путь.
Очень скоро она почувствовала, что вместо отцовской власти получила другую. Волькенштейн советовал, направлял, оценивал. Его мнение занимало слишком много места. Позже Парнок сказала о браке прямо: "Авторитетность Владимира Михайловича меня подавляла всячески".
Она ушла из дома отца, но своей территории так и не получила. Хотела писать и жить по-своему, а рядом снова оказался человек, который лучше знал, как ей надо. Брак распался. После него Парнок уже внимательнее видела, как одна зависимость меняется на другую: сначала отец, потом муж, потом деньги, комнаты, редакторы, чужая помощь.
Андрей Полянин на журнальной странице
Парнок была поэтессой, критиком, переводчицей. В критике она печаталась под мужским псевдонимом Андрей Полянин. Такой псевдоним давал практическую пользу: мужское имя на журнальной странице звучало весомее. К мнению "Андрея Полянина" читатель и редактор относились иначе, чем к мнению Софьи Парнок.
Парнок сидела за столом, писала о книгах, спорила с авторами, оценивала чужие стихи. Потом текст выходил в журнале, и над ним стояло мужское имя. Так она входила в профессию. Это не принесло ей громкого положения, но дало возможность печататься и зарабатывать словом.
Она продолжала работать при любом быте. Её первая книга "Стихотворения" вышла в 1916 году. Потом были "Розы Пиерии", "Лоза", "Музыка", "Вполголоса". Названия звучат изящно, но за ними стояли очень практические вопросы: где ночевать, чем платить, кому написать за помощью, как удержаться в литературе и не потерять себя окончательно.
Цветаева написала её слишком ярко
С Цветаевой у Парнок совпали чувства и стихи. Обе быстро переносили личные ссоры, ревность и привязанность в текст. Только Цветаева была громче. Она захватывала человека в стихах так, что потом этого человека помнили уже через её строки.
С Парнок это и случилось. "Незнакомка с челом Бетховена!" – сильная строка. В ней сразу видна женщина, которая пугает, притягивает и держится особняком. Настоящая Софья была шире этого образа и шире цветаевского цикла.
У неё были свои стихи. В одном стихотворении 1915 года Парнок писала: "Скажу ли вам: я вас люблю?" – и сразу уходила от простого признания, будто само слово "люблю" слишком мало для того, что происходит. В её любовной лирике часто есть выбор: сказать или промолчать, подойти или отступить, довериться или закрыться. Там мало спокойного счастья. Там много тревоги и ожидания ответа.
После разрыва Цветаева ушла к новым людям, новым стихам и новым потерям. Имя Парнок звучало гораздо тише. Оно всплывало рядом с Мариной и снова уходило в тень.
Крым: голод, страх и работа
В 1917 году Парнок уехала в Судак. Со стороны Судак мог казаться спасением: море, южный воздух, знакомые поэты. На деле там были разруха, голод и тревога. Доходы исчезали. Дороги становились опасными. Обычная жизнь рассыпалась на глазах.
Рядом с Парнок была актриса Людмила Эрарская, близкий для неё человек. В Крыму они делили тяжёлый быт: еду, болезни, тревогу, попытки выжить. Там же появилась большая работа – либретто оперы "Алмаст". Композитор Александр Спендиаров попросил Парнок написать текст по поэме Ованеса Туманяна "Взятие крепости Тмук".
Опера рассказывала о женщине по имени Алмаст. Она захотела власти, предала своих и заплатила за это страшную цену. Вокруг Парнок в это время были голод, кражи, болезни, чужая беда. А она сидела над большим сценическим текстом, и работа помогала держать себя в руках.
В одном письме Спендиарову она просила: "Милый Александр Афанасьевич, если вы свободны сегодня после обеда, зайдите ко мне и захватите с собой цветные карандаши." Цветные карандаши среди голодного времени – живая деталь. Парнок просила принести вещь, нужную для работы: приходите, принесите карандаши, будем править второй акт.
Так делалась её литература – за столом, между тревогами и плохими новостями.
Сонеты за помощь крымским друзьям
В январе 1922 года Парнок вернулась в Москву. В Крыму остались люди, которым было хуже, чем ей. Она не хотела просто начать московскую жизнь заново и вычеркнуть тех, кто остался в Судаке. Денег не было. Постоянного заработка тоже. Зато оставались стихи.
Тогда Парнок придумала странный и горький способ собрать помощь. Она писала, что "в 1-й раз в жизни решилась поспекулировать стихом". Она обращалась к знакомым дамам в столице: помогите моим крымским друзьям, а я напишу вам сонет.
Сонет становился способом достать деньги для тех, кто остался в голодном Крыму.
Она могла быть резкой, гордой, трудной, но ради других просила – даже если для этого приходилось торговать собственным даром.
"Алмаст" вышла на большую сцену
В 1930 году "Алмаст" поставили в Большом театре. Для автора либретто это был огромный момент: большая сцена, артисты, публика, оркестр. Партию Алмаст исполняла Мария Максакова. Текст Парнок звучал в Большом театре, её имя оказалось связано с настоящей сценической удачей.
Один спектакль быт не менял. В 1920-е и 1930-е годы печататься становилось труднее. От автора всё чаще ждали текстов, подходящих новой советской печати. Парнок болезненно чувствовала эту перемену и всё больше зарабатывала переводами.
У неё не было устойчивого заработка, своего дома и прочного места в печати. Теперь текст должен был подходить редакциям, театрам и новым правилам печати. Успех "Алмаст" дал ей важный момент на большой сцене.
Комнату, деньги и спокойствие он ей не дал.
Цветаеву уже невозможно было вычеркнуть из большой литературы. Парнок всё ещё могла исчезнуть почти незаметно.
Люди, которые помогали ей жить
В поздней жизни Парнок держалась на конкретных людях. Одной из главных стала Ольга Цубербиллер – математик, профессор, строгий и надёжный человек. Она помогала с бытом, адресами, связями, была рядом в самые тяжёлые периоды.
Когда Людмила Эрарская заболела и оказалась в лечебнице, Парнок не сразу разрешали её навещать. Цубербиллер стала человеком, через которого связь всё-таки держалась. В это же время сама Парнок ушла из дома и жила "повсюду понемножку". В письме она признавалась: "Живу я, в первый раз в жизни, без копейки денег".
За этой фразой стоит совсем простой быт: её кормили, поили, снабжали папиросами, потому что своих денег у неё не было. Она переживала за больную близкую, чувствовала вину, металась и сама едва держалась.
Позднее рядом появилась Нина Веденеева. Она стала последней большой привязанностью Парнок и адресатом её поздних стихов. В 1933 году Парнок написала строку: "Прости, что я люблю, любимая". Парнок писала её уже больной, в последний год жизни.
Последнее лето
Софья Парнок умерла 26 августа 1933 года в селе Каринском под Москвой. Ей было сорок восемь. К этому времени у неё уже были книги, опера, литературные статьи, роман с Цветаевой в прошлом, собственные привязанности, скитания, бедность, больные друзья и незавершённые планы.
При жизни её знали в узком кругу. Широкий читатель её почти не знал. После смерти её имя почти ушло в тень. Позже исследователи начали собирать стихи, письма, свидетельства, восстанавливать её биографию и возвращать Парнок как отдельную фигуру.
В конце рядом стояли несколько близких людей.
Для многих читателей она всё равно до сих пор начинается с Марины.
Так кем она была на самом деле?
Софья Парнок была женщиной из цветаевской "Подруги". Это правда. Без этой встречи её имя сегодня, возможно, вспоминали бы реже.
Но за известной историей была другая жизнь: таганрогский дом, отец с деньгами и властью, брак с Волькенштейном, мужское имя Андрей Полянин на журнальных страницах, Судак во время голода, сонеты за пожертвования, "Алмаст" в Большом театре.
Цветаева дала ей строку, которую помнят до сих пор: "Незнакомка с челом Бетховена". Парнок прожила после этого ещё почти двадцать лет. Писала, переводила, просила денег для друзей, работала над "Алмаст", меняла комнаты, болела, влюблялась, теряла людей.
А в памяти чаще осталась строка Цветаевой – и сама Цветаева рядом с её именем.