Сюмбюль-ага быстрым, почти бегущим шагом направлялся к медовой кладовой, куда его вела Шехрибан-ханым. Плащ его развевался за спиной, как крыло ночной птицы, и сапоги с загнутыми носами, гулко стучали по каменным плитам, разнося тревожное эхо по пустым коридорам.
Часть первая, в которой ночь становится свидетелем отчаяния
Луна, выныривающая из-за плотных туч и вновь прячущаяся в них, заливала коридоры призрачным, колеблющимся светом, выхватывая из тьмы то угол колонны, то край тяжёлой портьеры, то чьё-то бледное лицо, застывшее в немом ужасе. Говорили, что в такие ночи, когда между миром живых и миром мё.ртвых стираются границы, души тех, кто умер в этих стенах, выходят из своих тайных убежищ и бродят по гарему, не находя покоя. И в эту ночь вероятно старые камни Эски Сарая, видавшие на своём веку немало смертей, дышали и стонали в унисон с ветром, завывавшим за окнами.
По приказу кетхуды-кадын все любопытствующие во главе с Кемалем агой неохотно покинули коридор, ведущий в кладовую.
Сюмбюль-ага и Шехрибан-ханым вошли туда, где было найдено тело несчастной девушки. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, теперь, после того, как бочку опрокинули, он стал ещё более густым и липким. В углах, на каменных полках, громоздились другие бочки, и в полумраке они казались спящими великанами, застывшими в вечном сне.
В центре кладовой, на медном поддоне, лежало тело Айше. Она казалась не мёртвой, а спящей, застывшей в странном, нечеловеческом покое.
— Она пролежала там довольно долго, — сказала Шехрибан-ханым, будто отвечая на мысли евнуха. — И никто не чувствовал запаха. Мёд... он словно законсервировал её. Как муху в янтаре.
Сюмбюль не ответил. Он подошёл к поддону, опустился на колени и, желая исследовать всё тщательно, протянул руку и коснулся лица Айше. Кожа была холодной, но не размягчённой, не той, что бывает у гниющих тел. Она была твёрдой, почти каменной. Он провёл пальцами по её щеке, по волосам, и с омерзением почувствовал, как мёд липнет к его руке, как он застывает на пальцах.
— Мёд спас её от разложения, — сказал он тихо, скорее себе, чем присутствующим. — Он высосал влагу, он не дал бактериям расти. Она стала как... как восковая фигура.
В этот момент дверь кладовой отворилась, и на пороге появился Синануддин-ага. Глава белых евнухов был одет в свой обычный тёмный кафтан, и лицо его, всегда такое непроницаемое, было напряжённым. Он вошёл медленно, окинул взглядом тело на поддоне и остановился в нескольких шагах.
— Шехрибан-ханым, — сказал он, обращаясь к кетхуде, которая стояла у стены, — докладывайте.
Она коротко и чётко рассказала всё, что знала: как заболели служанки, как Исхак-ага отравился халвой, как они нашли тело в бочке с мёдом. Синануддин-ага слушал молча, не перебивая, и только когда она замолчала, кивнул:
— Продолжайте осмотр. Я хочу знать всё.
Сюмбюль, не обращая внимания на их разговор, снова склонился над телом. Он осматривал руки Айше — они были сжаты в кулаки, так крепко, что костяшки побелели, будто она даже в смерти цеплялась за что-то, что не хотела отпускать.
— Помогите мне, — сказал он, не оборачиваясь. — Нужно разжать пальцы.
Шехрибан-ханым подошла и, сняв с плеч платок, аккуратно приподняла руку Айше. Сюмбюль начал разгибать пальцы, один за другим. Это было трудно, почти невозможно — суставы одеревенели, и каждый сгиб давался с мучительным усилием. Но вот, наконец, правый кулак разжался, и из него выпал предмет, который, глухо ударившись о медный поддон, замер. Это был гребень. Тот самый, о котором рассказывала Сюмбюлю Зейнеб на допросе, судя по его внешнему виду. Из слоновой кости, с вырезанными птицами и сердечком между ними, с золотом и бирюзой, которая даже в свете масляных ламп вспыхивала холодным огнём.
— Гребень, — прошептал Синануддин-ага, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть, — из-за которого была драка между пропавшей служанкой и другой девушкой? Сюмбюль-ага ведь говорил, что одна из служанок на допросе рассказала про это. И затем Хюррем султан подкладывают мёртвую птицу в покои, а сама Айше хатун пропадает. И вот теперь она здесь с тем самым гребнем в руках. Всё один к одному .
Сюмбюль кивнул, взял гребень в руки, повертел его, разглядывая со всех сторон. На нижней части, там, где его не было видно, он заметил крошечную царапину — будто кто-то пытался выцарапать на нём букву или знак, но не успел. Он поднёс его к лампе, но больше ничего не увидел.
— Дорогая вещь, — сказал он, опуская гребень на край поддона. — И кто-то с деньгами подарил его ей. Возможно, тот, кто хотел, чтобы она сделала для него что-то...
Он принялся разжимать второй кулак Айше. Это заняло ещё больше времени, и когда наконец пальцы разжались, из них выпал небольшой обрывок ткани — охристой, с вышитым золотым узором. Сюмбюль поднял его, поднёс к свету и нахмурился.
— Ткань или тряпка, — сказал он, протягивая её Шехрибан-ханым. — Что это может быть?
Шехрибан-ханым взяла обрывок, внимательно осмотрела его, и лицо её, всегда такое непроницаемое, на мгновение исказилось.
— Это манжет, — сказала она, и голос её дрогнул. — От платья вероятно...
Сюмбюль и Синануддин-ага переглянулись. В комнате повисла тишина.
Сюмбюль на мгновение прикрыл глаза. Он взглянул на дверной проём. Луна в очередной раз вышла из-за туч, и её свет заливал коридор, превращая в реку из серебра и тьмы. Но положение лунных лучей — низкое, косое, почти у самого пола — говорило о том, что ночь уже перевалила за свою половину. Скоро рассвет... Очень быстро Сюмбюль выпрямился и, не глядя на присутствующих, сказал:
— Мне нужно срочно отлучиться.
Шехрибан-ханым и Синануддин-ага не успели даже удивиться - евнуха как ветром сдуло.
Стремительно, чтобы никто не успел остановить его, Сюмбюль вылетел в коридор, и тень его, длинная и чёрная, скользнула по лунному свету, как призрак, который ищет путь в другой мир.
Часть вторая, в которой жизнь висит на волоске
Подземелья Эски Сарая не знали ни дня, ни ночи. Свет сюда проникал лишь из узких, прорубленных под самым потолком щелей, и даже в самые ясные дни солнечные лучи едва достигали дна этой каменной ямы. Сейчас же, в предрассветный час, в камере царила почти полная тьма, и лишь одинокий факел, прикреплённый к стене у входа, отбрасывал на каменный пол дрожащее, болезненное пятно света.
Чичек сидела в углу камеры, прижав колени к груди, и смотрела на этот свет невидящими глазами. Она уже не чувствовала ни холода каменных плит, проникающего сквозь тонкую ткань платья, ни сырости, которая оседала на стенах и капала с потолка мерными, тягучими каплями. Она не чувствовала даже страха — того острого, липкого страха, который сковывал её в первые часы заключения. Теперь осталась только пустота.
Рядом с ней, в той же камере, сидели и другие девушки — те, кому не повезло дежурить в ту злосчастную ночь у покоев Хюррем. Их осталось четверо, включая Чичек. Они сидели молча, прижавшись друг к другу, сбившись в тёплый, дрожащий комок, и никто из них не произносил ни слова. Они уже переплакали все слёзы, перешептали все молитвы и теперь просто ждали. Ждали того, что должно было случиться с минуты на минуту.
Где-то в конце коридора послышались шаги — тяжёлые, мерные, неумолимые. Чичек подняла голову и посмотрела в сторону решётки. Факел замигал, и на его свету показались фигуры. Двое. В чёрных одеждах. С грубыми верёвками в руках.
— Выходите, — сказал один из них глухим, безжизненным голосом. — По одной.
Девушки замерли, потом одна из них — самая молоденькая, которую звали Эмине, — начала тихо, почти беззвучно плакать.
— Не надо, — прошептала Чичек, не узнавая собственного голоса. — Не плачь. Всё будет хорошо.
Она не знала, зачем говорит это. Не знала, откуда берутся эти слова. Но ей казалось, что если она сможет утешить эту девочку, то, может быть, и сама найдёт в себе силы встретить то, что должно было случиться.
Палачи открыли решётку и первыми вывели Эмине. Она шла, спотыкаясь, и её всхлипы разносились по коридору, как крики раненой птицы. Чичек слышала, как затихают её шаги, как открывается и закрывается тяжёлая дверь где-то в конце коридора, и как через мгновение всё смолкает. Навсегда.
Потом вывели вторую. Потом третью. Каждая из них уходила с тем же беззвучным отчаянием, с тем же пониманием того, что обратной дороги нет. Чичек не знала, как именно их казнят — она слышала только странный, глухой звук, похожий на удар о камень, и потом тишину.
И вот настал её черёд.
— Выходи, — сказал палач, и его голос прозвучал так же ровно и безжизненно, как и с другими.
Чичек поднялась. Ноги её дрожали, но она не позволила себе упасть. Она шагнула к выходу из камеры, и на мгновение ей показалось, что она идёт не в темноту, а навстречу чему-то светлому. Где-то там, за этими стенами, в далёкой Рязанской земле, может быть, до сих пор живут её отец и мать. А может, и нет. Может, они уже ушли туда, куда ей предстояло отправиться. Она вспомнила родительский дом — низкий, с резными наличниками, с палисадником, где росли мальвы и подсолнухи.
А потом она вспомнила сына. Того самого, которого держала на руках всего три дня. Она вспомнила его тёплое тельце, его крошечные пальчики, которые она перебирала, считая: «Раз, два, три...» Она вспомнила, как он пах — молоком и чем-то ещё, чему нет названия. Может быть, это аромат ангелов... Она вспомнила, как он затих на третью ночь, и как она поняла, что он ушёл. И подумала: «А что, если я увижу его там? Что, если он будет ждать меня?»
Она шла по коридору, и губы её беззвучно шевелились, произнося те самые слова, которые когда-то слышала от матери, когда та молилась по вечерам перед иконой. Слова она почти забыла, но теперь, в этот последний час, молитвы вернулись к ней, как возвращается домой уставший странник.
«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...» — шептала она, и каждое слово её было шагом, и каждый шаг приближал её к сыну. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго...»
Она вспомнила, как мать учила её: «Если страх одолевает, читай „Отче наш“. И ещё эту молитву: „Боже вечный и Царю всякаго создания, сподобивый мя даже в час сей доспети, прости ми грехи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны плоти и духа...“»
Она повторяла эти слова, и ей казалось, что она слышит голос матери — тихий, ласковый, успокаивающий. «Ты простишь меня, Господи? — спрашивала она мысленно. — Простишь ли ты меня за то, что я не сберегла сына? За то, что я жила здесь, в этом проклятом гареме, среди инаковерцев? За то, что я не всегда была добра?»
Чичек остановилась у двери, за которой ждала смерть. И, когда она уже готова была переступить порог, когда палач протянул руку, чтобы схватить её за плечо, — в конце коридора раздался шум. Топот ног. Голоса. Скрип отпирающихся замков. Кто-то бежал....
— Стойте! — крикнул голос, и Чичек узнала его.
В коридор ворвался Сюмбюль-ага.
— У меня приказ! — крикнул он палачам. — Отсрочка казни!
Палачи переглянулись, но отошли. Сюмбюль мельком взглянул на Чичек и бросил небрежно:
— Вот больше мне заниматься нечем, только и таскайся ночью по дворцу. Теперь ещё и это. Иди за мной. Живо.
Он схватил её за руку и потащил за собой по коридору, не оглядываясь. И она шла за ним, ошарашенная, не совсем понимающая, на том она уже свете или ещё на этом.
Часть третья, в которой надежда обретает хрупкие очертания
— Да это же полное безумие! — выдохнула Чичек, когда Сюмбюль, втащив её в какой-то тесный закуток и прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь, наконец отпустил её руку и прислонился плечом к косяку, переводя дыхание. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Тебя казнят! За пособничество! За предательство! За…
— Заткнись, — перебил он, и голос его, только что срывающийся от бега, вдруг обрёл ту самую привычную, колючую насмешку. — Дай мне хотя бы перевести дух. Бегал я, между прочим, не для того, чтобы выслушивать твои причитания. И вообще, что это за речи? Ты что, хочешь обратно?
Чичек огляделась. Помещение, в которое он её затащил, было тесным только с первого взгляда из-за множества шкафов, оно было с низким сводчатым потолком, сложенным из грубого камня. Стены его, некогда выбеленные известью, давно посерели и кое-где пошли трещинами, из которых, как живые нити, свисали корни старых деревьев. Вдоль стен стояли массивные деревянные стеллажи, заставленные глиняными кувшинами, медными тазами и жестяными коробками, а в углу громоздились свёртки плотной ткани, покрытые толстым слоем пыли. Пахло здесь старой древесиной, сухими травами и чем-то ещё, напоминающим ладан.
— Где мы? — спросила она, переводя взгляд на Сюмбюля.
— В кладовой, — ответил он, уже успевший выпрямиться и поправить сбившийся ворот кафтана. — Той самой, где хранятся вещи из старых покоев. Сюда редко заходят...
— Что теперь будет, Сюмбюль? Ты ведь обманул охранников, признайся!
— Она ещё признаний требует. Надо было оставаться там, палачи же так мечтали потолковать с тобой, — усмехнулся Сюмбюль, и в этой усмешке было столько привычной колкости, что Чичек на мгновение забыла о страхе. — Я же спас тебя, между прочим. И вместо благодарности ты…
— Да как ты можешь шутить? — рассерженно перебила она, чувствуя, как страх вновь поднимается в груди. — Ты ведь похоже подделал приказ! Или у тебя его вообще нет!?
— Нету, — ответил он просто, глядя ей прямо в глаза.
И в этом коротком признании было столько отчаянной, почти мальчишеской честности, что она на миг растерялась.
— Нету никакого приказа. Я просто бежал, как безумный, и кричал. Надеялся, что они поверят. И они поверили. Пока.
Она смотрела на него, и гнев её таял, уступая место чему-то другому.
— Ты пока не паникуй, ещё успеешь, — сказал он, отталкиваясь от косяка и проходя вглубь помещения, — а вообще ты знаешь, что случилось после того, как тебя арестовали?
— Ничего не знаю, — ответила она, и голос её дрогнул. — Меня бросили в камеру. Я слышала только шаги в коридоре. И крики. Иногда. Но не знала, что происходит наверху. Думала, что меня казнят первой.
Чичек только сейчас почувствовала всем телом усталость, измождение. Она провела в темнице несколько дней,но за это время успела уже попрощаться с жизнью и вспомнить всю свою судьбу по кусочкам. Женщина она была крепкая , но это испытание не прошло для неё бесследно, руки то и дело тряслись, глаза слезились, внутри было тошно, а снаружи и того хуже. Мысль, что вот прямо сейчас она ещё не умрёт, доходила до неё как-то медленно окольными путями. Тем временем Сюмбюль говорил:
— Ты, наверное, и не знаешь, что за это время многое изменилось. Хюррем родила. Шехзаде. Мальчика.
Чичек замерла.
— Живой, — продолжал Сюмбюль, — слабый, но живой. Назвали его Джихангиром. «Завоеватель мира». Падишах дал ему имя.
— А Хюррем султан? — спросила она. — Она… она жива?
— Жива, — ответил он. — Слаба, но жива. Приходит в себя. Но есть и плохие вести. Ребёнок… у него изъян.
— Изъян? Какой?
— Позвоночник. Деформация. Фатма-ханым обнаружила. Когда он вырастет, у него будет горб. Никто не говорит об этом вслух. Но все знают.
Чичек опустилась на низкий сундук, стоявший у стены, и закрыла глаза. Она подумала о Хюррем, о её муках, о ребёнке, который родился с таким тяжёлым бременем. В тюрьме мысли о госпоже не раз приходили к ней, и от них становилось ещё тревожней.
— А что случилось дальше? — спросила она тихо. — Расскажи мне.
Сюмбюль покачал было головой, ему следовало как можно быстрее вернуться к Шехрибан хатун и Синануддину-аге. Они, верно, недоумевают, куда он запропастился. Однако, выглянув в коридор, он услышал недалеко какие-то голоса и решил дождаться, когда всё стихнет.
Он сел рядом с Чичек, на край того же сундука, и, сложив руки на коленях, начал рассказывать. О том, как Шехрибан-ханым привела его в медовую кладовую, как они нашли тело Айше. Он рассказал и о гребне, найденном в руках Айше, о том, что в её кулаке был зажат обрывок ткани. Чичек слушала его и одновременно пыталась заплести грязные спутанные волосы в косу. За прошедшее время она возможно больше всего стосковалась по чистой горячей воде и хаммаму.
— Айше, судя по всему, была той самой девушкой, которая подложила птицу в постель Хюррем. Она была подкуплена. Ей дали гребень — и она согласилась. А потом её убили, чтобы она не заговорила.
— Кто же убил её?
— Я не знаю, — ответил Сюмбюль, и в голосе его послышалась усталость. — Но я найду его. Или её...
Евнух замолчал, и Чичек почувствовала, что он не договаривает. Но прежде чем успела спросить, он перевёл разговор на другое.
— Знаешь, что самое удивительное в этой кладовке? — спросил он, вставая и подходя к одному из стеллажей.
— Что?
Он взял с полки небольшой кувшин, покрытый тонкой, изящной росписью, и протянул ей. Кувшин был необычным — с высоким горлышком, расширяющимся к верху, и с рисунком, который казался одновременно и знакомым, и чужим. На белом фоне, покрытом прозрачной глазурью, были изображены тюльпаны, гвоздики и гиацинты, переплетённые с какими-то странными, вьющимися листьями, похожими на перья. Цвета были яркими — синий, бирюзовый, зелёный и какой-то особенный, густой красный, которого Чичек не видела на других сосудах.
— Это из Изника, — сказал Сюмбюль. — Настоящий изникский фаянс. Такие кувшины делают только там, в городе гончаров, где искусство глиняных мастеров расцвело небывало. Раньше такие изысканные вещи были только для султана и его приближённых, но теперь они попадают и в другие дома. А этот, — он провёл пальцем по краю, — остался в кладовке, потому что его забыли. Или не захотели брать. Я не знаю.
Чичек не совсем поняла, почему он так резко поменял тему разговора . Однако она взяла кувшин в руки, и её пальцы — всё ещё дрожащие, но уже более спокойные — скользнули по гладкой, прохладной поверхности. Узоры казались живыми, и она подумала, что это — не просто посуда. Это — искусство, которое создавали для того, чтобы радовать глаз.
— А это что? — спросила она, указывая на низкий, украшенный медными накладками сундук, стоящий в углу.
— Не знаю, — ответил Сюмбюль, подходя ближе. — Но он выглядит старым. Может быть, там тоже хранятся какие-то заброшенные чудеса...
Он присел на корточки, откинул тяжёлую крышку, и изнутри, вместе с запахом старого дерева и ладана, поднялась лёгкая струйка пыли. На дне сундука лежали несколько отрезов ткани — один из них, ярко-синий, с серебряным шитьём, переливался в свете масляной лампы, которую Чичек зажгла, найдя её на одном из стеллажей.
— Что это? — спросила она, протягивая руку и касаясь ткани.
Она была мягкой, шелковистой, с тонким, почти невесомым узором.
— Кафтан, — ответил Сюмбюль, вытаскивая ткань из сундука. - Шёлк из Бурсы. Такие ткани стоят целое состояние, но, видимо, кому-то они показались недостаточно хорошими. Вот и лежат здесь.
Он отложил ткань и вытащил из сундука ещё одну вещь — небольшой глиняный кувшинчик, расписанный яркими красками. Там были изображены птицы — странные, невиданные, с длинными хвостами, похожими на перья павлина.
— Это, наверное, подарок из Персии, — сказал он, поворачивая кувшинчик в руках. — Здесь есть такие же птицы на персидских миниатюрах.
В этой старой кладовке было так спокойно, и даже уютно, особенно после подземелья. Чичек сквозь опущенные ресницы смотрела на стоявшего сбоку Сюмбюля и пыталась разгадать, о чём он на самом деле думает. Умный, эрудированный, знающий казалось все тайны этого мира, он сейчас спокойно рассматривал персидские узоры, словно и не бежал недавно как сумасшедший по кривым лестницам подземелья, рискуя сломать себе шею. Казалось, его совершенно не заботит, что теперь скорее всего он и сам попадёт в тюрьму. Чичек совсем отчаялась понять логику его поступков.
— А что ты собираешься делать дальше? — спросила она, откладывая кувшинчик в сторону и поворачиваясь к Сюмбюлю. — Ты не можешь прятать меня здесь вечно.
-У меня есть план… Посмотрим. Ты должна мне доверять. Просто доверять и сидеть здесь очень тихо, Чичек.
Она смотрела на него и понимала, что верит. Верит, даже когда он врёт. Да и что ей оставалось.
Он шагнув к двери, прислушался. За ней было тихо. Только ветер завывал в коридоре.
— Я вернусь, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Как только смогу.
Сюмбюль вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Чичек осталась одна. Она опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.