В предыдущей главе:
Ночью на хуторе трехлетний Коля Савельев оказывается при смерти из-за дифтерии. Земский лекарь бессилен и уезжает. Отчаявшийся Иван на коне мчится в уезд к тестю, богатому купцу Гордею Ширяеву.
Иван умоляет о помощи, предлагая взамен все свое имущество и пожизненный бесплатный труд. Пораженный горем Гордей поднимает слуг и за двойную плату нанимает лучшего городского профессора. Они мчатся на хутор, но застают Марфу на крыльце с бездыханным ребенком на руках. Коленьки больше нет.
Гордей осознает бессилие своих капиталов перед такой потерей. Егор заявляет, что больше не может жить у него, когда у родителей такое горе. Он возвращается к ним на хутор. Но сломленные горем Марфа и Иван решают распродать все имущество и навсегда покинуть хутор.
Глава 41
Ноябрь 1914 года сковал Тамбовскую губернию бесснежными, злыми морозами. Эта ледяная стужа, казалось, проникала прямо в души обитателей хутора Савельевых. Потеря маленького Коли высосала из Ивана и Марфы всю радость, все жизненные силы и саму волю к сопротивлению.
Хутор, ради которого они гнули спины столько лет, ради которого ругались с общиной и терпели унижения, вдруг потерял всякий смысл. Амбары, забитые щедрым урожаем, и заморские машины казались теперь Ивану лишь насмешливыми памятниками его собственной гордыне. Они не помогли ему спасти самое ценное — жизнь ребенка.
Теперь отчаявшиеся супруги решили бросить эту проклятую землю и уйти куда глаза глядят, лишь бы не видеть то самое окно, у которого играл их младший сын. Городские прасолы, как чуткие, голодные стервятники, мгновенно почуяли запах отчаяния и скорой, дешевой наживы.
Холодным ноябрьским утром на широкий, промерзший двор Савельевых въехала крепкая рессорная телега. Из нее, кутаясь в тяжелую лисью шубу по-хозяйски спустился Кузьма Петрович. Это был тот самый влиятельный городской скупщик, который еще недавно по указке Пелагеи пытался задушить хозяйство Марфы и Ивана бойкотом. Теперь же он приехал с деньгами. За ним, мелко семеня, следовал юркий оценщик с блокнотом.
Иван Савельев вышел на крыльцо. Он выглядел как человек, пришедший на собственную казнь.
— Здорово ночевали, Иван Савельич, — Кузьма Петрович стянул шапку, изображая на сытом лице дежурную, фальшивую скорбь. — Наслышан я о горе вашем. Соболезную, царство небесное младенцу. Земля ему пухом.
Иван глухо, не разжимая челюстей, кивнул, глядя куда-то сквозь купца.
— За делом приехал, Кузьма? Или просто помянуть?
— За делом, Иван Савельич, за делом, — прасол по-хозяйски оглядел двор, кирпичные амбары и торчащие из-под навеса железные колеса техники.
Оценщик тут же начал что-то быстро строчить в своем блокноте.
— Весточка до города дошла, что ты хутор с молотка пускаешь. Землю, постройки, инвентарь — всё подчистую. Я человек торговый, зря времени не теряю. Давай смотреть твое хозяйство.
Иван молча, тяжело переставляя ноги, повел покупателей по двору. Он с потухшим взглядом открывал тяжелые навесные замки на амбарах, равнодушно сдергивал брезент с американской сноповязалки «Маккормик». Плотник словно показывал им чужой хлам, а не дело всей своей жизни.
Марфа в черном траурном платке, молча перекладывала вещи в холодной избе. За всем этим мрачным процессом с крыльца наблюдал Егор. Внутри он уже не был тем наивным деревенским мальчишкой. Город, жестокая школа деда Гордея и осознание силы капитала выковали в нем совершенно новый, стальной стержень. И сейчас этот стержень раскалялся от нарастающего протеста.
Кузьма Петрович, обойдя всё хозяйство, деловито хлопнул толстой рукой в кожаной перчатке по железному колесу «Маккормика».
— Ну что скажу тебе, Савельич, — прасол довольно крякнул, заглядывая в записи своего оценщика. — Хозяйство у тебя крепкое, добротное. Машины добрые, амбары сухие. Да только сам понимаешь... война нынче идет. С живыми деньгами в городе туго, банки кредиты зажали. Риск огромный. Дам я тебе за весь твой хутор вместе с пахотной землей, постройками и машинами ровно половину от настоящей цены. И то, только из уважения к твоему горю. Соглашайся. Задаток, прямо сейчас на бочку отсыплю, а остальное — в конторе у нотариуса.
Иван даже не посмотрел на прасола. Ему было абсолютно всё равно. Цифры, деньги, скидки — всё это потеряло всякий смысл.
— Давай половину, — глухо, безразлично, словно во сне, ответил Иван. — Пиши купчую бумагу, Кузьма. Нам всё равно…
— Ничего он не даст! — вдруг раздался звонкий, звенящий от металла голос.
Иван вздрогнул. Кузьма Петрович удивленно обернулся.
Между сломленным отцом и сытым прасолом решительно встал Егор. Мальчишка побледнел от гнева, его светлые глаза метали настоящие молнии. В его позе, во взгляде, в развороте плеч внезапно проступила та самая властная, не терпящая возражений порода Гордея Ширяева.
— Мы ничего не продаем! — отчеканил Егор, глядя прасолу прямо в глаза. — Оглобли поворачивай, Кузьма Петрович! Задаток свой себе в карман убери!
Иван очнулся от своего оцепенения. Он шагнул вперед и тяжело схватил сына за плечо, пытаясь отодвинуть его в сторону.
— Не лезь, Егор! — рыкнул Иван, и в его голосе прорезалась старая, отцовская строгость. — Иди в дом к матери! Без тебя тут разберутся. Решено уже всё. Уезжаем мы отсюда. Не могу я больше здесь.
Егор вырвался из захвата отца. Он круто обернулся к Ивану, не отступая ни на шаг.
— Куда мы уезжаем, тятя?! — голос Егора сорвался, в нем звенела отчаянная, взрослая боль. — Куда?! В город, в приживалки к деду Гордею?! Или батрачить на чужого дядю пойдешь?! Ты для этого Колькину могилу здесь оставишь, чтоб ее весной чужим бурьяном затянуло?! Чтобы по ней свиньи топтались?!
Марфа, услышав крики, выбежала на крыльцо, испуганно прижимая руки к груди.
— Вы с мамкой с горя совсем ослепли! — кричал Егор, указывая пальцем на новые кирпичные амбары. — Вы забыли, как вы эту землю зубами выгрызали у общины?! Вы забыли, как ночами не спали?! Я не для того дедовы миллионы в городе бросил, я не для того сюда приехал, чтобы вы сейчас мою родную землю за бесценок, за жалкие копейки вот этим чужим, жирным дядькам отдали! Это наша земля! И я ее не отдам! Слышишь, тятя?! Не отдам!
В наступившей тишине слова юноши ударили Ивана Савельева сильнее пощечины. Иван посмотрел на сына. Он увидел перед собой не испуганного деревенского мальчишку, а настоящего, повзрослевшего мужчину. Хозяина, который готов был драться за свое наследие, который понимал истинную цену этой промерзшей земли гораздо лучше, чем его сломленный горем отец.
Егор не предал их, он вернулся, чтобы стать их опорой.
Иван медленно перевел взгляд на переминающегося с ноги на ногу Кузьму Петровича. Глаза плотника потемнели, в них снова загорелся тот самый упрямый, звериный, мужицкий огонь.
— Слышал, что сын сказал, Кузьма? — тихо, но угрожающе произнес Иван, расправляя свои широкие, богатырские плечи. — Хозяин не велит продавать. Забирай своего писаря и оглобли поворачивай. Не будет сделки. Мы на своей земле зимовать остаемся.
Прасол презрительно сплюнул в мерзлую грязь, нахлобучил шапку и полез на телегу.
— Ну как решите, Савельевы. По весне сами прибежите, да только я и четверти цены не дам! — злобно бросил он, хлестнув лошадей.
Иван обернулся к сыну. Он ничего не сказал, а просто положил свою руку на плечо Егора и крепко, по-мужски сжал его. В этом жесте было и извинение за слабость, и признание того, что сын стал ему равным. Савельевы остались зимовать на хуторе.
Снег надежно укрыл землю, но рана от потери Коли была еще слишком свежа, чтобы затянуться. Им предстояла долгая, холодная зима исцеления.
Пока на заснеженном хуторе семья Савельевых училась жить заново, в роскошном особняке Ширяевых, происходил свой, не менее болезненный перелом.
Гордей Ильич тяжело переживал двойной удар. Потеря младшего внука и возвращение Егора на хутор, на которого он возлагал все свои надежды, оставили в его сердце зияющую дыру. Он понял, что окончательно потерял Егора. Волчонок сделал свой выбор, поступив по голосу крови. Гордей, как ни было ему больно, не мог его за это винить.
Ширяев, скрепя сердце, решил всерьез заняться воспитанием деловой хватки и сыновей-близнецов.
Холодным утром он сидел в своем парадном кабинете. Его левая рука, сломанная во время сибирского крушения экспресса, срослась неправильно и теперь плохо слушалась, отзываясь ноющей болью на каждую смену погоды. Купец мрачно смотрел в окно.
Двери кабинета бесшумно открылись, и вошла Анна Панкратовна.
— Гордей, тебе нужно проверить и подписать эти векселя, — голос Анны звучал ровно, по-деловому, но в нем проскальзывали нотки упрека. — Губернское Интендантство требует срочной отгрузки новой партии сукна для армии. Ты уже целую неделю не появлялся в конторе, приказчики не знают, что делать. Горе горем, я всё понимаю, но война не ждет. Армия не ждет. У нас есть обязательства перед живыми.
Гордей тяжело, со свистом вздохнул, не отрывая взгляда от заснеженного двора.
— Знаю, Анюта. Правду ты говоришь, жесткую, но правду, — глухо отозвался он. — Волчонок наш свой выбор сделал. По крови поступил, к матери в горе поехал, когда у нее дитя померло. Не могу я его за это винить. Сам так же поступил бы в его годы. Отрезал он себя от нас.
Анна облегченно выдохнула, грациозно опускаясь в кресло напротив. Ее ледяные глаза блеснули торжеством.
— У тебя есть Илья и Павел, Гордей Ильич. Не забывай об этом. Они наши законные дети, рожденные в венчанном браке. Наша плоть и кровь.
Гордей медленно повернул голову. Он посмотрел на свою безупречную жену тяжелым, свинцовым, пронзительным взглядом, от которого Анне стало не по себе.
— Вот именно, Анюта. Законные, — с горечью, чеканя слова, произнес патриарх. — И мы их упустили. Оба упустили. Я — потому что делами был занят, а ты — потому что в бархат их кутала да от сквозняков прятала. Илья после своего позорного геройского побега в Воронеж от собственной тени в коридоре шарахается, слова сказать боится! А Павел только на французском пианино бренчит да сласти в гостиной жрет!
Гордей с силой, в сердцах ударил здоровой правой рукой по стопке векселей.
— Всё! Кончилось это воспитание, Анна! Хватит им гувернеров-иностранцев да домашних учителей. С завтрашнего же дня оба, чуть свет, идут со мной в контору на мануфактуру. Будут на холодных складах сукно считать, будут угольную пыль глотать и с мужиками-возчиками разговаривать учиться. Будут получать по шее за каждую копейку. Я из них настоящих Ширяевых выкую, или они там костьми на складе лягут. Но наследников я из них сделаю, чего бы мне это ни стоило!
Анна Панкратовна побледнела. Она хотела возразить, хотела защитить своих "мальчиков" от грязной конторы, но посмотрела в налитые решимостью глаза мужа и промолчала. Она поняла, что Гордей берется за сыновей всерьез. Ее детям придется пройти через настоящий ад купеческой школы, но это была цена, которую нужно было заплатить за сохранение миллионов. И Анна покорно кивнула.
Пока Анна и Гордей пытались перековать своих изнеженных сыновей, в другом конце города, в особняке Анисимовых, разыгрывалась трагедия гротескного свойства. Это был настоящий пир во время чумы.
Зима 1914-го принесла в губернские города первые, пугающие перебои с продовольствием. Цены на муку, соль, керосин и дрова поползли вверх с пугающей скоростью. В рабочих кварталах и у казенных лавок с рассвета выстраивались длинные, угрюмые, злые очереди женщин, закутанных в дырявые платки.
Но Пелагея Гордеевна, ослепленная своим богатством, совершенно не чувствовала и не желала замечать этой страшной реальности. Она жила в своем выдуманном мире.
Посреди гостиной стояла манекенщица, а французская модистка с полным ртом булавок суетилась вокруг хозяйки. Пелагея, раскрасневшаяся от удовольствия, крутилась перед огромным венецианским зеркалом. На ней было невероятно роскошное платье из изумрудного шелка. На ее шее переливалось всеми цветами радуги тяжелое, многоярусное бриллиантовое колье, купленное накануне у заезжего ювелира за баснословные деньги.
— Смотрите, мадам Жюли, как играет свет! — восторженно щебетала Пелагея, поправляя колье. — Я на Рождественском благотворительном балу в пользу раненых затмлю саму губернаторшу! Анна Панкратовна лопнет от зависти!
Пелагея, шурша тяжелым парижским шелком, буквально впорхнула в прокуренный домашний кабинет мужа.
— Макарушка, посмотри! — восторженно защебетала она, по-девичьи покрутившись перед ним и демонстрируя глубокое декольте. — Ну как я тебе? Мадам Жюли только что привезла! Мне не будет равных на балу!
Макар сидел за массивным дубовым. В тяжелой пепельнице дотлевала забытая сигара. Услышав жену, он медленно поднял голову. Лицо его под старым шрамом стало багровым, а глаза налились кровью.
Вместо комплимента Макар вдруг с рычанием ударил по столешнице.
— Блистать вздумала?! Перед кем?! — взорвался Макар, тяжелой поступью выходя из-за стола и надвигаясь на жену. — Бал в пользу раненых! В пользу безруких, слепых калек, которых с фронта в товарных вагонах везут! Жена губернатора туда в ситцевом платье сестры милосердия придет! А ты, дура набитая, заявишься к сиротам с камнями на шее?!
Он подошел вплотную. Пелагея вжалась спиной в дверной косяк.
— В городе бунты хлебные зреют! — Макар ткнул пальцем прямо в колье, больно царапнув ей кожу. — Если ты в этом ошейнике на публике появишься — завтра в газетах напишут, что мы на крови солдатской жируем! Завтра рабочие нам красного петуха пустят, особняк спалят вместе с твоими платьями!
Пелагея побледнела как полотно.
— Сними это, — процедил Макар ледяным, не терпящим возражений тоном, возвращаясь к своему столу. — Сними, спрячь в сейф и забудь. И если я увижу на тебе хоть один камень крупнее горошины до конца войны — я тебя в монастырь сошлю. Иди к себе!
Пелагея, впервые увидев в глазах всесильного мужа настоящий страх перед толпой, побледнела. Она дрожащими руками начала расстегивать замок колье. Капитал, которым она так гордилась, больше не защищал их?
Пережив долгую, суровую, полную тревог зиму, весна 1915 года наконец-то пришла на Тамбовщину. На хуторе Ивана Савельева царило долгожданное оживление. Снег полностью сошел, и пришло время весенней пахоты. Семья, пережившая самую страшную трагедию в своей жизни, медленно исцелялась через ежедневный, изматывающий, но такой необходимый труд.
Иван, Марфа и Егор вместе вышли в поле. Егор помогал отцу чинить тяжелые немецкие плуги, смазывал колеса, уверенно управлял лошадьми. В его движениях не было городской брезгливости, была лишь уверенная, спокойная хозяйская хватка молодого волчонка.
Марфа, повязав голову светлым платком, стояла на краю поля с кувшином кваса. Она смотрела, как ее муж и сын слаженно, без лишних слов, плечом к плечу работают над плугом. Впервые со дня смерти Коли на ее измученном лице появилась слабая, робкая, но искренняя улыбка. Их семья устояла.
Иван разогнул натруженную спину, вытер пот со лба грубым рукавом и с гордостью посмотрел на сына.
— Спасибо, Егор, — густым, теплым басом сказал отец, похлопав юношу по плечу. — Прав ты был тогда. Земля вылечит любые раны. Она всё стерпит. Отсеемся сейчас, урожай поднимем — заживем по-новому.
Егор серьезно кивнул, вытирая мазутные руки ветошью.
— Отсеемся, тятя. Машины в порядке.
Идиллию этого мирного весеннего утра прервало появление на пыльной дороге конного полицейского урядника. Урядник, осадив взмыленного коня у самого плетня, даже не стал спешиваться. Через его плечо висела тяжелая казенная кожаная сумка, набитая серыми пакетами.
— Савельев! — зычно, на всё поле крикнул полицейский. — Иван Савельев! Бросай работу! Фронт наш в Галиции по всем швам трещит, немцы давят! Людей в окопах катастрофически не хватает! Вчера из столицы новый государев указ по телеграфу вышел!
Иван побледнел. Сердце ухнуло в пятки. Он сделал шаг к плетню, сжимая в руке гаечный ключ.
— У меня бронь казенная! — твердо, пытаюсь защититься бумагой, крикнул Иван. — Сургучная печать! На поставку хлеба и овса для Интендантства! Я на армию здесь работаю!
Урядник мрачно покачал головой и, достав из сумки серый конверт с красной печатью, протянул его через плетень.
— Бронь твою казенную отменили, Иван Савельич. Одним росчерком пера сняли. И интенданта того губернского, что тебе ее по осени выписал, за взятки уже под военный трибунал отдали. Теперь никакой миллионщик не откупит. Все ополченцы первого разряда, кто на ногах стоит, подчистую под ружье идут. Без разбору.
Урядник сунул бумагу в замершие руки плотника.
— Собирай вещи, хозяин. Сухари суши. Завтра утром, к восьми часам, с сидором и кружкой чтоб был на призывном пункте в городе. За неявку — расстрел по закону военного времени. Прощай.
Урядник развернул коня и поскакал дальше по тракту, разносить горе по другим дворам.
Страшная, казенная бумага медленно выскользнула из ослабевших пальцев Ивана и упала прямо на свежую, парящую, только что вспаханную весеннюю пашню.
Марфа зажала рот обеими руками, чтобы не закричать, оседая на землю. Деньги и колоссальные связи Гордея Ширяева, которые казались им надежным щитом, не смогли защитить их от безжалостных жерновов государственной машины.
Сейчас, когда семья еще не оправилась от горя, Иван должен был оставить всё и идти в грязные окопы на непонятную ему войну.
Егор, сжав кулаки, стоял рядом с отцом. Мальчишка, который только-только вернулся в семью, оставался теперь единственным мужчиной, главной опорой для матери и полновластным хозяином на огромном, требующем тяжелого труда хуторе…
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajztJsZOcEInM0wl
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026