Соколовы. Часть 11. Подарок не по карману
Конверт лежал на столе третий день, и третий день Лена не могла решить, сколько в него вложить.
Юбилей у Марины в субботу. Сорок пять, круглая дата, ресторан на воде, человек на сорок. Марина звонила сама, голосом, в котором мёд и капкан: «Ленусь, только не вздумай отказаться, я всех своих собираю». Своих.
Лена знала эту компанию ещё с института, со времён, когда они всей общагой делили одну банку растворимого кофе и были на равных. С тех пор кто-то поднялся высоко, кто-то нет, и каждая встреча стала как примерка чужого пальто. Вроде по размеру, а плечи жмут.
Она открыла приложение банка, посмотрела на цифру и закрыла. Цифра не изменилась со вчерашнего дня и меняться до Андреевой получки не собиралась.
Лена и сама не понимала, почему её так держит эта Марина. Не близкая ведь подруга, так, общее прошлое. Перезванивались по три раза в год. Но было в Марине что-то такое, отчего рядом с ней Лена всегда чувствовала себя на полступени ниже, чем хотела бы. Марина умела войти в комнату так, будто комната её ждала. У Лены так не получалось никогда.
После центра, где обследовали Максима, на счету осталось ровно столько, чтобы дотянуть до Андреевой зарплаты. Дотянуть, а не разгуляться. А в этой компании меньше чем на хорошую сумму в конверт прийти нельзя. Засмеют. Не вслух, конечно. Эти умеют не вслух.
— Мам, а ты на праздник в чём пойдёшь? — Соня стояла в дверях, в одной носке, второй держала в руке.
— Не знаю ещё, рыба моя. Носок-то надень.
— А Максимке можно с тобой?
— Нельзя, это взрослый праздник. Вы с папой дома.
Соня подумала, нашла это несправедливым, но спорить не стала. Ушлёпала в комнату, шлёпая голой пяткой по паркету, и Лена осталась одна со своим конвертом.
***
Вечером она всё-таки спросила Андрея.
Он пришёл поздно, в начале десятого, пахнущий улицей и чем-то ещё, лёгким, незнакомым, на что Лена в последнее время стала ловить себя, что принюхивается. Бросила это занятие, отвернулась к плите. Котлеты на сковороде уже схватились корочкой и начинали остывать.
— Андрей, у Марины юбилей в субботу. Сколько дарить будем?
Он снял пиджак, повесил, помолчал. Достал из холодильника воду, отпил прямо из бутылки, чего Лена терпеть не могла и о чём говорила сто раз.
— А сколько у нас есть?
— У нас есть, чтобы до получки дожить. Вот сколько у нас есть.
— Ну так и подарим по средствам. Что ты, в самом деле.
«По средствам». Легко ему говорить. Он эту Маринину компанию видел два раза в жизни, ему не сидеть среди них, не ловить взгляды. Это её, Ленина, выставка. Её одну будут оценивать, как на ярмарке: почём нынче Соколовы.
— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Там все придут с хорошими конвертами. Там Светка придёт, у неё муж в нефтянке. Там сама Марина живёт так, что мне неловко в её прихожей разуваться.
— А чего тебе неловко? — Андрей пожал плечами. — У тебя своя голова, свой дом. Чего равняться.
— Затем и неловко, что равняться приходится. Ты этого не чувствуешь, ты мужчина.
— Лен. — Он подошёл, обнял сзади, неловко, как умел, когда хотел погасить, а не понять. — Ну не наши это люди. Подарим что подарим, и хватит. Максим важнее любой Марины.
И вот тут он был прав, и от этого было только хуже. Потому что Лена и сама всё это знала. А стыд всё равно никуда не девался, сидел в груди тёплым, противным комком. Она убрала его руки, не резко, но так, чтобы он понял, и пошла накрывать остывший ужин.
***
В субботу она собиралась как на казнь.
Достала единственное платье, которое не стыдно, тёмно-изумрудное, купленное ещё до всей этой истории с обследованиями. Покрутилась перед зеркалом. Платье сидело хорошо, а лицо было чужое, напряжённое.
В конверт она в итоге положила сумму, на которую внутри ёкнуло. Это были не лишние деньги. Это были последние. Но прийти с меньшим Лена не смогла. Гордость оказалась дороже спокойствия, и она это за собой знала, и злилась на себя, и всё равно несла конверт, как несут штраф за право не чувствовать себя нищей.
— Красивая, — сказал Андрей от двери. — Я бы тебя проводил, да я обещал Сашке с гаражом помочь.
— Поезжай к Сашке, — отозвалась Лена.
И отметила краем сознания, что обрадовалась. Что ей даже легче одной. И тут же отогнала эту мысль, как отгоняют муху над тарелкой, не глядя.
***
Ресторан был именно такой, как Лена боялась.
Стекло, вода за окном, официанты в белом, свечи в высоких подсвечниках. Гул дорогих голосов. Запах чужих духов, нескольких сразу, тяжёлый, густой, от которого к горлу подкатывала не тошнота, а что-то близкое.
Марина встречала у входа. В чём-то струящемся, винного цвета, с новой сумкой на сгибе локтя, той самой, про которую в этом сезоне говорили все. Обняла Лену, обдала ароматом, оглядела с ног до головы быстрым женским взглядом, от которого ничего не спрячешь.
— Ленусь! Ну наконец-то. Худенькая какая стала. Замоталась со своими?
— Со своими, — улыбнулась Лена. — С днём рождения, Мариш.
— Спасибо, золотая. — Марина вдруг понизила голос, придержала Лену за локоть, будто по секрету. — Слушай, а правда говорят, вы Максимке в этом центре на Мичуринском обследование делали? Дорого там? Я для своей племянницы спрашиваю.
И столько в этом вопросе было не родственной заботы, а чего-то другого, цепкого, считающего чужие траты, что Лена даже растерялась. Но тут к Марине подлетели с поцелуями новые гости, и она отвернулась, на ходу бросив телефон в сумку, который как раз начал звонить. Бросила резко, не глядя, кто звонит, и от этого жеста у Лены осталось смутное чувство, будто она увидела что-то не своё.
Конверт ушёл в общую плетёную корзину у входа, где уже лежала горка таких же конвертов, толстеньких, белых, и Лениного среди них было не отличить, и это почему-то немного отпустило.
Посадили её, конечно, не с теми, кого она хоть немного знала, а между двумя незнакомыми женщинами, которые с ходу принялись выяснять, кто она и откуда, и из какого, так сказать, круга.
— А ваш муж чем занимается?
— Своё небольшое дело, — сказала Лена.
— А-а, — протянула соседка так, будто «небольшое дело» было диагнозом. — А мы вот только из Эмиратов. А вы где отдыхали в этом году?
— Мы в этом году по больницам, — сказала Лена и сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Сына обследовали.
Соседка осеклась, сказала «ну, дай бог, дай бог», и отвернулась к более перспективной собеседнице. Вторая, та, что справа, тут же подхватила про какую-то общую знакомую, которая «развелась и так подняла себя, так подняла, открыла студию маникюра и теперь не нарадуется». Лена кивала, вставляла «надо же» в нужных местах, а сама смотрела на свечу в высоком стакане и думала, что её последний конверт лежит сейчас в плетёной корзине ровно для того, чтобы вот эта дама в бриллиантах протянула «а-а».
***
Дальше было хуже.
Когда дошли до подарков, какая-то дама с поставленным голосом, видимо, заводила всех таких вечеров, взялась оглашать. Не суммы, конечно, до этого даже здесь не опускались. Но коробки. Вслух. С комментариями.
— А это от Светочки и Олега! Ой, девочки, это же тот самый сервиз, я о таком мечтаю! Олег, ну вы даёте!
Стол ахал и хлопал. Кто-то крикнул «горько» и сам засмеялся своей шутке. Заводила достала следующую коробку, в фольге с золотым бантом, повертела, прочитала открытку и пропела про какую-то поездку в подарок, про спа, про два дня в загородном отеле. Стол ахнул громче.
Лена сидела и чувствовала, как горячая волна поднимается от шеи к лицу. Где-то в той плетёной корзине лежал её белый конверт, обычный, без сервиза, без коробки с лентой, и сейчас его, может, тоже достанут и вскроют, и тогда повиснет та особая пауза, которую эти люди умеют держать, вежливая и убийственная. Она представила, как заводила берёт двумя пальцами её тонкий конверт, заглядывает внутрь, и лицо у неё делается понимающим и сочувственным, хуже любой насмешки.
Она опустила глаза в тарелку. Прокрутила кольцо на пальце, вперёд, потом обратно. «Зачем я здесь. Господи, ну зачем я сюда пришла. Сидела бы дома, Соне косы заплетала».
Соседка справа наклонилась к ней и шепнула, кивая на сервиз:
— А вы что подарили?
— Конвертом, — тихо ответила Лена.
— А-а, — снова это «а-а», теперь совсем близко, в самое ухо. — Ну, оно и проще, конечно.
И в этом «проще» было всё: и что без фантазии, и что без денег, и что не своя. Лена сжала вилку так, что побелели костяшки.
— Так, конверты мы пересчитывать не будем, это пошло, — вдруг раздался голос Марины, весёлый, звонкий, перекрывающий гул. — Девочки, кто конвертом, тем отдельное спасибо, я этот вопрос обожаю больше всех сервизов на свете. Лен, ты слышишь? Тебе спасибо особое, что в твоей беготне, с двумя детьми, выбралась ко мне. Это дорогого стоит.
И почему-то назвала именно её. При всех. И в голосе не было ни капли снисхождения, наоборот, было что-то почти благодарное, и соседка справа посмотрела на Лену уже иначе, с быстрой переоценкой, и Лена не поняла, что это было, но жар с лица схлынул, дышать стало легче.
***
Поняла она позже, к концу вечера, случайно.
Вышла на террасу, подышать, потому что духи и голоса спрессовались во что-то плотное, давящее, и в груди стало тесно. Стояла у перил, смотрела на чёрную воду с дорожками огней. И не услышала, а почти почувствовала, что рядом кто-то есть.
Марина. Одна, без своей улыбки на сорок гостей. В сумерках лицо у неё было другое, без брони, усталое, на несколько лет старше, чем в зале.
— Куришь? — спросила Марина.
— Нет.
— И правильно. — Марина не закурила тоже, просто стояла, вертела в пальцах незажжённую сигарету. — Хорошо тут, да? Я этот ресторан полгода выбирала.
— Красиво, — честно сказала Лена. — Дорого, наверное.
Марина усмехнулась, коротко, не весело.
— Дорого. — Она помолчала. — Знаешь, я тебе одной скажу, ты всё равно не из этих. Я этот юбилей в кредит делаю. Весь, от подсветки до утки. Взяла в рассрочку, как телевизор.
Лена повернулась к ней. Марина смотрела на воду.
— А сумка эта, которой все ахали, она с одного сайта, где такое возят с витрин. Подделка хорошая, но подделка. У меня подкладка изнутри уже лезет. — Она вдруг рассмеялась, тихо, и в этом смехе было больше правды, чем во всём вечере. — Светкин муж в нефтянке, да. А мой Гоша полгода без работы. Сидит дома, рассылает резюме, и с каждым месяцем всё тише сидит. А я улыбаюсь и держу лицо. Знаешь, как это выматывает, держать лицо?
— Знаю, — тихо сказала Лена. Она правда знала. Весь сегодняшний вечер она его держала.
— Я не знаю, чем за этот стол платить буду, — продолжала Марина, глядя на воду. — Но отменить уже нельзя, понимаешь? Скажут: сдулась Маринка. Эти же не простят слабости. Они тебя любят, пока ты на витрине. А оступишься, они первые отвернутся и ещё добавят.
Вот они, все три мелочи, которые Лена замечала весь вечер и не складывала. Резкий звонок, который Марина бросила в сумку у входа, не глядя, кто звонит. Сумка, у которой что-то было не так, и теперь понятно что.
И этот её цепкий, нездоровый интерес к чужим тратам, когда она у входа выспрашивала про центр для Максима. Не из заботы спрашивала. От своего страха, что и ей скоро так же придётся считать каждую тысячу.
— Зачем тебе всё это? — тихо спросила Лена. — Этот стол, эти люди, которые отвернутся.
— А что у меня ещё есть? — просто сказала Марина. — У тебя сын, муж, который тебя домой ждёт. У тебя Соня твоя косы заплетает. А у меня вот это. Витрина. Если её выключить, там пусто, Лен. Совсем пусто. Я потому за неё и держусь, что боюсь заглянуть, что за ней.
И Лене вдруг стало стыдно. Не за свой тощий конверт. За то, что весь вечер она завидовала женщине, которой нечему завидовать. За то, что мерила себя чужой меркой, а мерка-то оказалась картонная.
***
Домой Лена вернулась за полночь.
В прихожей пахло домом, остывшим ужином, Сониными фломастерами. На кухне горела одна лампа. Андрей спал, телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и Лена снова отметила это и снова отогнала.
Она зашла в детскую. Максим спал на спине, раскинув руки, дыша ровно, без того сипа, который мучил его всю зиму. Соня свернулась клубком, под боком у неё лежал тетрадный листок. Лена осторожно вытянула. Корявыми буквами было выведено: «МАМА ТЫ САМАЯ КРАСИВАЯ НА ПРАЗНИКЕ». И рожица. И солнце в углу, хотя на улице давно была ночь.
Лена села на край Сониной кровати и долго сидела с этим листком в руке.
Тот конверт, последний, она не пожалела. Пусть лежит в корзине, среди сервизов. Не в нём дело. Дело в том, что у неё есть куда возвращаться за полночь. А самый дорогой подарок за весь этот вечер достался ей, и стоил он один тетрадный листок и кривое солнце в углу.
Она положила листок на тумбочку, разгладила ладонью. Завтра надо будет в рамку. Прямо завтра.
А про Андреев телефон экраном вниз она подумает потом. Не сегодня. Сегодня ей хватит света.
🔽 Тот самый номер