Стычка Рабии Шерми с Михришах султан. Шехзаде Мустафа болен
Дворец султанзаде Вакыфа
Воздух в покоях султанзаде Вакыфа был тяжелым от аромата жареного ягненка с айвой и дорогого махмудийе, но еще тяжелее он был от недосказанности. Они сидели на низких тахтах, под шелковым балдахином, расшитым золотом, — эти двое, составлявшие плоть и кость старой Порты. Вакыф, с холеными пальцами, лениво отправлял в рот виноградины, тогда как Патрон Халил ел жадно, с хрустом разгрызая кости птицы, будто сминая вражеские укрепления. Контраст был разителен: утонченность вырождающейся знати и мощь выходящей из низов военной кости.
Слуги-евнухи бесшумно меняли блюда, опуская взгляды. Речь шла о том, что волновало все Стамбулово дно: «Новый порядок».
— Ты видел эти мундиры, султанзаде? — пророкотал Халил, вытирая жир с усов тыльной стороной ладони. — Франкские сюртуки. Наши янычары теперь похожи на приказчиков из Галаты. Султан строит свой новый дворец в европейском вкусе, а закон шариата пытается закопать под бумагами с западными виньетками.
Вакыф покачал головой, и янтарные четки мелко звякнули в его руке:
— Султан Ахмед считает, что мы спасемся, если станем похожи на неверных. Он открывает типографии, где печатают книги на их мове, приглашает художников, пишущих иконописные портреты...
Патрон Халил резко выпрямился, и кинжал на его поясе звякнул о край стола. Глаза его, навыкате, блеснули опасным огнем.
— Это не просто глупость. Это осквернение. Вчера на базаре продавали кофе в хрустале, как у гяуров. А завтра они попросят нас кланяться их Папе Римскому? Наши мечети пустеют, потому что султан тратит казну на фейерверки и парки в стиле Версаля, вместо того чтобы дать пенсион ветеранам.
Он отшвырнул кость. Она стукнулась о край фаянсового блюда, расплескав подливу. Слуги вздрогнули, но Вакыф лишь усмехнулся, давая знак, чтобы те вышли.
Когда занавеси сомкнулись, Халил наклонился к султанзаде. Голос его стал низким, как рык цепи, сбрасываемой с якоря:
— Послушай меня, султанзаде. Ты — внук пророка и династии. Если твой дядя не остепенится, если он продолжит эту пляску с франками, народ не стерпит. Янычары ропщут. Улемы шепчутся. Беда придет не от персов и не от русов, — она придет изнутри. Мы сметем эти зеркала и сюртуки в пролив Босфор. Мы вернем империи суровость, или она захлебнется в собственной позолоте. Помяни мои слова: сначала мятеж, потом — кровавая баня, а затем... — он взял в руки серебряный кубок, сжал его с такой силой, что тот начал гнуться, — или мы будем править по-старому, или не будет никого.
Вакыф побледнел под смуглой кожей. Он перевел взгляд на окно, откуда доносился стрекот цикад и далекий звон монет из порта. Этот звон заглушал звон сабель, но Халил слышал его отчетливо.
— Ты знаешь, что это изменит ход истории, — прошептал Вакыф.
— Именно поэтому мы сделаем это, — ответил Халил и, допив вино (что само по себе было нарушением для правоверного, но он давно плюнул на букву закона ради его духа), добавил: — И если султан Ахмед не одумается, я соберу людей и лично возглавлю этот поход.
Дворец Топкапы
Летний павильон внутреннего сада гарема был залит янтарным светом, просачивавшимся сквозь резные решетки. В воздухе смешивались ароматы жасмина, розовой воды и дорогих амбровых масел. Рабия Шерми, утопая в ворохе шелковых подушек, не сводила глаз с плоского серебряного подноса, где ещё минуту назад лежали засахаренные фрукты.
Она была счастлива. По-настоящему, оглушительно счастлива. Рука её бессознательно лежала на ещё плоском животе, словно охраняя крошечную искру жизни, которую сам падишах, да продлит Аллах его дни, зажёг в ней.
— Вы только представьте, — щебетала Рабия, поправляя выбившуюся прядь чёрных как смоль волос, — Повелитель долго смотрел на луну, а потом сказал мне: «Ты — как утренняя заря». Я знаю, я чувствую, что это будет мальчик.
Вокруг неё тут же заахали младшие наложницы, как стайка канареек. Одна поднесла ей блюдо с фисташками, другая принялась обмахивать её веером из павлиньих перьев. Рабия Шерми блаженно прикрыла глаза.
Но колючий шёпот, донёсшийся из тени пальмы, заставил всех замереть.
— Девочка, наверно.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Михришах Султан неспешно поднялась с низкой тахты, на которой возлежала в полуденной неге. Она была старше, выше и куда величественнее, чем Рабия.
Рабия Шерми мгновенно вскинулась. Глаза её, ещё секунду назад сиявшие блаженством, теперь сверкнули сталью.
— Простите? — голос Рабии Шерми звучал остро, как лезвие ятагана. — Я, кажется, ослышалась.
— Ты прекрасно всё слышала, — Михришах султан подошла ближе, и евнухи, стоявшие по углам, незаметно подались назад. Она говорила мягко, почти ласково, но в этой ласке чувствовалась ядовитая кислота. — Не надейся, глупенькая. Падишах любит тебя... пока ты — его игрушка. А игрушки рожают дочерей. У меня же — династия. Ты родишь ту, что будут выдавать замуж за старых пашей, а у меня родятся те, кто будет править миром.
Краска сбежала с лица Рабии Шерми. Она вскочила, опрокинув поднос с шербетом. Серебряная посуда с грохотом покатилась по мраморному полу.
— Как ты смеешь?! — голос её сорвался на визг. — Ты, которая ползком пробралась в гарем, когда тебя продали за мешок золота! Я — австрийская герцогиня! Моя кровь — голубая! А ты обычная наложница, которой повезло первенцем!
Михришах султан усмехнулась. Она шагнула вперёд, почти касаясь лица соперницы.
— «Повезло»? Посмотри на меня, Рабия. У меня есть сын, за которого я грызла глотки. У меня скоро будет второй. А у тебя пока лишь дым и тщеславие. Запомни: когда ты будешь мучиться родами, я буду стоять у дверей и слушать твой крик. И если это будет девочка... — она наклонилась к самому уху и прошептала ледяным шёпотом, — я приду к падишаху с Мустафой на руках, и он забудет твоё имя ещё до того, как высохнут родовые воды.
Между ними повисла тишина, готовая разорваться от напряжения. Служанки забились по углам, боясь дышать.
Рабия Шерми медленно, с трудом сдерживая дрожь в голосе, процедила:
— Если у меня будет шехзаде, Михришах... клянусь Аллахом я отберу у тебя твоё место. Ты будешь прислуживать мне за столом, как последняя рабыня.
— Мечтай, — бросила Михришах султан через плечо, разворачиваясь-Но помни: ночи у султана коротки, а гарем длится вечно. Девочка, Рабия. Девочка.
С этими словами она величественно выплыла из павильона, оставляя за собой шлейф запаха мускуса и отчаяния.
Рабия осталась стоять посреди разлитого шербета, тяжело дыша. Лицо её было искажено ненавистью, но рука вновь легла на живот — истово, отчаянно.
— Только мальчик, — прошептала она в пустоту. — Только мальчик.
А ветер с Босфора шевелил занавеси, как призраки несбывшихся судеб.
Тишина гарема взорвалась криком.
Служанка Михришах Султан, молодая черкешенка по имени Несрин, побежала за Михришах султан и догнав, сообщила:
— Госпожа!-голос Несрин сорвался на рыдание. — Шехзаде... Мустафа... он не просыпается! У него жар! Он горит, как головешка!
Михришах замерла. Она смотрела на служанку с выражением полного непонимания, будто та говорила на чужом языке.
— Что значит — не просыпается? — переспросила она хрипло, медленно поднимаясь. — Я час назад кормила его сладким творогом.
— Он бился в судорогах, — всхлипывала Несрин, не смея поднять глаз. — Его вырвало, он посинел, а теперь лежит неподвижно, и тело его горячее, как печь для хлеба.
В следующее мгновение Михришах уже бежала.
Она не помнила, как распахнула двери детской комнаты, как оттолкнула перепуганных нянек. Она помнила только одно: её сын — её плоть, её кровь, её будущее и её бессонные ночи — лежал на низкой кровати, укрытый до подбородка шерстяным одеялом.
Маленькое лицо Мустафы было восковым. Глаза закрыты, ресницы дрожали, а из груди вырывался хриплый, чужой звук — болезненный, как у загнанного щенка. Лоб шехзаде пылал огнём, даже рука, которую Михришах сжала в своей, обжигала.
— Мустафа! Мустафа, сынок! — закричала она, падая на колени у его постели. Она трясла его за плечи, но ребёнок не просыпался. — Сын мой! Открой глаза! Я здесь! Я здесь, мама!
Она прижалась щекой к его горячей щеке, чувствуя, как липкий пот покрывает лоб её наследника. Слёзы хлынули из глаз Михришах — крупные, беззвучные. Она забыла о величии. Забыла о ненависти к Рабии Шерми. Она была просто женщиной, чей мир рушился на глазах.
— Ради всего святого, — выдохнула она, не оборачиваясь, — позовите главного лекаря! Немедленно! Пусть пришлют хоть десять врачей! Если с моим сыном что-то случится, я велю закопать всех вас заживо!
Служанки заметались, как испуганные птицы. Кто-то побежал за европейским доктором, кого-то отправили за придворным хаджимом, который лечил травами. Гарем гудел тревожным шумом, словно улей перед бурей. Шепотки поползли по коридорам: "Шехзаде при смерти", "Злые духи вселились", "Это проклятие Рабии Шерми"...
Михришах не слышала ничего. Она сидела на полу, держа маленькую ручку сына в своих ладонях, и молилась. Она повторяла все суры Корана, которые знала, шептала имена Аллаха, обещая отдать все свои драгоценности на благотворительность, если Он оставит ей ребёнка.
— Только не забирай его, — бормотала она, качая головой. — Только не его, умоляю. Я отдам всё.
Она перебирала мягкие волосы сына, целовала его лоб, но жар не спадал.
Внезапно двери детской распахнулись с грохотом.
В комнату ворвался султан Ахмед III. Он был без тюрбана, в домашнем кафтане, наспех накинутом на плечи. Его величество опоздал даже надеть туфли — он бежал босиком по мраморным плитам, расталкивая евнухов. Лицо падишаха, обычно спокойное и ироничное (особенно когда речь шла о новых европейских диковинах), сейчас было искажено ужасом.
— Где мой сын?! — закричал он еще с порога. — Где Мустафа?!
Он увидел Михришах на полу, увидел бледное лицо наследника и замер. Ахмед медленно подошёл к кровати и опустился рядом с Михришах. Он обнял её за плечи, притянул к себе, чувствуя, как она дрожит и рыдает ему в грудь.
— Тихо, тихо, — прошептал он, и голос его звучал с непривычной хрипотой — в нем не было ни величия, ни власти. Только страх отца. — Михришах, любовь моя, всё будет хорошо. Я здесь. Я привез с собой французского лекаря, он лучший в Стамбуле. Наш сын будет жить.
Михришах подняла на него заплаканные глаза. От её привычной гордости не осталось и следа.
— Он не просыпается, Ахмед, — прошептала она дрожащими губами. — Я боюсь... Я так боюсь, что потеряю его.
Султан прижал её к себе крепче и склонился над сыном. Его рука, привыкшая держать перо для указов и скипетр власти, сейчас нежно гладила горячий лоб мальчика.
— Посмотри на меня, Мустафа, — сказал Ахмед громко, властно. — Я твой отец. Повелитель правоверных. Ты не смеешь умирать. Ты — будущее Османов. Открой глаза. Я приказываю тебе!
Но мальчик не открывал глаз.
Султан закусил губу так, что выступила кровь. Он повернулся к толпе лекарей, уже замерших у дверей, и заорал голосом, от которого дрожали стены:
— ЛЕЧИТЕ! Если через час он не придёт в себя, я прикажу содрать с вас кожу и набить ею ваши собственные подушки! Коран мне свидетель!
Лекари бросились к постели с ящиками, склянками, пиявками и пахучими настойками. Началась суета, полная боли и отчаяния.
Султан Ахмед сидел рядом с Михришах, обнимая её, и смотрел на маленькое тело, которое боролось за жизнь.
А в коридорах гарема уже шептались:
— Это знак. Аллах гневается на султана за его новшества.
— Может, это колдовство Рабии?
— Если шехзаде умрёт, Михришах сойдёт с ума. А если выживет... султан побледнел, увидев, как выглядит его сын. Может, он наконец одумается и прекратит свою европейскую игру.
В соседних покоях, отделенных от комнаты больного шехзаде лишь двумя тяжелыми дверями и анфиладой коридоров, было тихо. Слишком тихо. Оттуда, из-за стен, доносился лишь приглушенный плач Михришах Султан и гулкий, повелительный голос падишаха, но здесь, в маленькой гостиной с резными ставнями, дети султана Ахмеда от другой, давно ушедшей фаворитки, сидели на низких подушках и слушали этот далекий шум.
Шехзаде Сулейман сидел, поджав под себя ноги, и нервно теребил кисточку на поясе. Его глаза, большие и темные, как у матери, были влажными. Он смотрел в одну точку на узорчатом ковре, и его маленькие пальцы дрожали.
— Он умрет? — тихо спросил Сулейман, не поднимая глаз. Голос его дрогнул, как струна османского саза. — Мустафа... он ведь совсем маленький. Ему всего два года.
Фатьма Султан сидела напротив. Она уже носила длинное женское платье, а на ее голове красовалась маленькая диадема — знак того, что она уже не ребенок, а взрослая принцесса, готовая к выдаче замуж. Ее лицо, красивое и холодное, как мрамор, не выражало и тени сострадания. Она качнула головой, и серьги с бирюзой мягко звякнули.
— Возможно, так угодно Аллаху, — ответила Фатьма спокойно, даже равнодушно. Она взяла со столика виноградину и отправила в рот, не торопясь прожевала. — Не смотри на меня так, Сулейман. Ты же знаешь законы дворца.
Сулейман поднял на нее глаза. В них плескалось недоумение и боль.
— Законы?
— Да, — Фатьма откинулась на подушки, скрестив руки на груди. — Мустафа — твой соперник. Прямой. Его мать, эта выскочка Михришах, сколько раз она оскорбляла нашу покойную мать? Она хотела, чтобы ты никогда не сел на трон. Она мечтала, чтобы Мустафа стал единственным наследником. И теперь... — Фатьма замолчала, подбирая слова, — теперь, если Аллах призовет Мустафу к себе, дорога для тебя становится чище. Это не жестокость, Сулейман. Это реальность.
Сердце девятилетнего мальчика сжалось. Он вскочил на ноги, топнув ногой по ковру.
— Нет! Ты не права!
Фатьма султан удивленно подняла бровь. Она привыкла к тому, что младший брат всегда слушается её, всегда робок и тих. Но сейчас перед ней стоял не робкий мальчик.
— Не смей так говорить, — голос Сулеймана звенел, и в нем слышались нотки отцовской повелительности. — Мустафа — мой брат. Он не соперник. Он такой же сын моего отца, как и я.
Он подошел к сестре вплотную, и Фатьма машинально отодвинулась, пораженная его смелостью.
— Ты хочешь, чтобы я молился о его смерти? — продолжал Сулейман, и по его щеке скатилась первая слеза. — Чтобы я радовался, если мой брат, который играл с моим пальцем, когда я держал его на руках, перестанет дышать? Нет, Фатьма. Я буду молиться. Я сейчас пойду в свою комнату, упаду на колени и буду просить Аллаха, чтобы Он оставил Мустафу в живых. Потому что он — моя кровь. Потому что мы — Османы. А Османы не убивают своих, даже в мыслях.
Фатьма прикусила губу. В ее холодных глазах мелькнула тень чего-то похожего на стыд.
— Сулейман, ты наивен, — тихо сказала она, но голос уже не звучал так уверенно. — Мир жесток. Отец занят своими книгами и картинами, он не видит, как вокруг плетутся интриги. Если ты не будешь думать о своем будущем, кто-то другой подумает за тебя. Михришах не остановится, если ее сын выживет. Она сделает всё, чтобы избавиться от тебя.
— Тогда пусть попробует, — ответил Сулейман, и его голос вдруг стал твердым, как у воина. — Я буду бороться честно. Но я никогда не буду желать смерти своему брату. Никогда. Ты слышишь, Фатьма? Никогда.
Он развернулся и побежал к двери, но на пороге остановился. Обернулся. Его лицо было мокрым от слез, но в глазах горел огонь.
— Я пойду в мечеть. Помолюсь за Мустафу, за отца, и за тебя, — сказал он. — Потому что, если мы перестанем молиться друг за друга, то мы перестанем быть людьми. А без людей империя не стоит ничего, даже с троном и янычарами.
С этими словами он выбежал из покоев.
Фатьма султан осталась одна. Она смотрела на закрывшуюся дверь, и её пальцы, только что державшие виноградину, дрожали. Она медленно поднесла руку к груди, где вдруг стало тяжело и горячо.
— Дурак, — прошептала она, но в шепоте этом слышалась не злость, а что-то похожее на восхищение. — Ты — дурак. Но... ты — достойный сын Османа.
Она поднялась и подошла к окну. Оттуда был виден дворцовый сад и маленькая фигурка Сулеймана, бегущего в сторону мечети. Ветер развевал его длинный кафтан, а маленькие руки были сжаты в кулаки.
Фатьма перевела взгляд на стены, за которыми метался в жару маленький Мустафа. И впервые в ее груди шевельнулось нечто, похожее на надежду. Надежду на то, что, может быть, будущее империи не так черно, как ей казалось. Может быть, этот мальчик, ее брат, вырастет не просто воином или правителем, а человеком с большим сердцем.
— Аллах, — прошептала она, сама не веря своим словам, — если Ты слышишь... оставь Мустафу в живых. Ради него. Ради Сулеймана. Ради того, чтобы в этих стенах осталась хоть капля света.
А вдалеке, со стороны больных покоев, все еще доносился плач Михришах, и султан Ахмед что-то громко приказывал лекарю.