На кухонном столе лежал идеально отпечатанный документ с громким заголовком «Договор найма жилого помещения», а рядом — чашка остывшего кофе, от которой несло дешевым зерном и претензией. Мой отчим, Игорь Петрович, человек, чье лицо напоминало сдутый футбольный мяч, торжественно пододвинул мне ручку. «Это рыночная цена, Катя, — произнес он, не мигая. — С этого месяца ты здесь не дочь, а арендатор. Либо подписывай, либо освобождай комнату к вечеру». В этот момент я поняла: война объявлена, но он еще не знает, чью именно квартиру пытается мне сдать.
Воздух в кухне был тяжелым, пропитанным запахом пригоревшей яичницы и застоявшейся обиды. Игорь Петрович расправил плечи, пытаясь придать своей сутулой фигуре вид владельца поместья, а не приживалы, который пять лет назад въехал в этот дом с одним чемоданом и вечным «у меня сейчас временные трудности».
— Ты серьезно? — я не повысила голоса. Просто положила руки на стол, чувствуя холод лакированного дерева. — Десять тысяч за комнату, где даже обои отклеиваются, если на них посмотреть с укором?
Игорь хмыкнул, поправляя очки, которые вечно съезжали на кончик носа.
— Рынок есть рынок, Катерина. Я тут ремонт затеял, краску купил, плинтусы поменял. Живешь — плати. Не хочешь — вон Бог, вот порог. Мать слова не скажет, она у меня понимающая.
Мама в этот момент нервно гремела ложками у мойки, избегая смотреть на нас. Она всегда выбирала «мир», даже если этот мир пах плесенью и несправедливостью.
— Ремонт? — я улыбнулась. — Ты переклеил обои в коридоре, которые через неделю пошли пузырями. Это называется не ремонт, а акт вандализма.
— Это инвестиция! — рявкнул он, и его лицо залилось багровым цветом. — В конце концов, я здесь хозяин.
Я медленно взяла договор. Бумага была плотной, дорогой. Я пробежала глазами по пунктам. «Обязуется своевременно вносить плату», «в случае порчи имущества...».
— Знаешь, Игорь, — я подняла на него взгляд, — мне нравится твоя деловая хватка. Ты всегда был мастером в управлении чужими ресурсами. Но раз уж мы перешли на деловой язык, давай соблюдать все формальности.
Я достала из сумки свой планшет. Игорь нахмурился, его уверенность начала давать трещины.
— Что это? — подозрительно спросил он.
— Смета, — ответила я, печатая на экране. — Раз уж ты решил, что я здесь арендатор, давай пересчитаем баланс. За последние пять лет я оплачивала интернет, счета за электричество, услуги клининга, которые ты, кстати, с удовольствием потреблял, и продукты. В общей сложности — триста шестьдесят тысяч рублей.
Мама замерла с тряпкой в руках. Игорь подавился воздухом.
— Какие еще счета? Это семейные расходы! — взвизгнул он.
— Нет, дорогой. Семейные расходы — это когда вклад общий. А ты последние два года «искал себя», проедая мамину пенсию и мои деньги. Так что, если ты хочешь аренду, я готова ее платить. Но сначала ты вернешь мне долг. С процентами за инфляцию, разумеется. Юридически это называется «неосновательное обогащение».
Я смахнула «Договор найма» на пол.
— И еще одна деталь, — я встала, чувствуя, как внутри разливается спокойная, холодная ярость. — Ты ведь знаешь, что этот дом принадлежит не маме? Она лишь пользуется им по праву пожизненного проживания, которое оформил мой биологический отец перед тем, как переписал право собственности на меня.
Игорь побледнел. В кухне стало так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы, будто отсчитывая последние секунды его комфортной жизни.
— Ты не можешь... — прошептал он, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки.
— Могу. У меня есть доверенность и право распоряжаться недвижимостью. Так что, Игорь, вот мое встречное предложение: ты собираешь вещи до заката. Либо я подаю в суд за незаконное проживание и попытки вымогательства с использованием поддельных договоров — ведь ты даже не собственник, чтобы что-то сдавать.
Мама наконец обернулась. В ее глазах не было защиты — только усталость. Она посмотрела на Игоря, потом на меня, и впервые за эти годы я увидела, как с ее плеч сползает тяжелая, многолетняя плита.
— Игорь, — тихо сказала она, — иди собирай вещи. Катя права.
Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли. Он посмотрел на меня — на человека, которого привык считать «девочкой для битья», и вдруг увидел того, кто держит в руках ключи от его будущего.
Через два часа в прихожей стоял его единственный чемодан. Я не стала провожать его до двери. Я просто села на диван, ощущая непривычную тишину дома. На столе остался лежать его договор. Я сложила его самолетиком и запустила в открытое окно.
Мама подошла ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и дрожащей.
— Знаешь, — сказала она, глядя на пустую дверь, — я ведь хотела выгнать его еще два года назад. Но ждала, когда ты повзрослеешь достаточно, чтобы не винить меня за развод.
Я усмехнулась, чувствуя, как в груди расправляется сжатая пружина. Поворот заключался не в том, что я выгнала отчима. А в том, что все эти годы, пока он считал себя «хозяином», мы с мамой просто ждали удобного момента, чтобы закончить этот спектакль.