Фёдор Сергеевич увидел следы от гусениц ещё до рассвета. Широкая дорожка шла от турбазы к старому ельнику, хотя по договору техника не должна была сворачивать с зимней просеки. Он поднялся на склон, нашёл раздавленные молодые кусты и полоску яркой ленты на ветке. За лентой начиналась ложбина, где снег лежал неровными пластами. Из-под корней поваленной ели доносилось тонкое повизгивание.
Там сидели четыре волчонка. Двое забились в сухую траву под корнем, третий пытался перебраться через снежный вал, а самый маленький лежал у самого ствола, поджав лапы. Фёдор Сергеевич снял рукавицы, раздвинул снег и увидел на насте следы взрослой волчицы. Они уходили к ручью, а потом обрывались у широкой свежей колеи. Мать была рядом недавно, но через эту колею к детям уже не вернулась.
Снизу донёсся гул мотора. На поляну поднялся снегоход Аркадия Селезнёва, хозяина турбазы «Кедровый склон». Он сидел прямо, в новой тёплой парке, а за спиной у него болталась пластиковая клетка для перевозки зверей. Фёдор Сергеевич посмотрел на клетку, потом на волчат. Аркадий снял шлем и сказал, что видел следы, а потому приехал вовремя.
— Увезём их ко мне, — предложил он. — У меня тёплый склад и люди. Гости через неделю будут, детям покажем. Такая история сама себя продаст.
Фёдор Сергеевич поднял самого маленького волчонка, завернув его в край старой брезентовой накидки. Зверёк не сопротивлялся, только тянул носом воздух и цеплялся когтями за ткань. Остальных он согнал в деревянный ящик, который всегда лежал в сарае для грибов и шишек. Аркадий стоял рядом, перебирал ключи и всё поглядывал на клетку. Когда Фёдор захлопнул ящик, Селезнёв усмехнулся: мол, зачем спорить, если в посёлке никто не умеет держать волков.
— Они не для посёлка, — ответил Фёдор. — И не для твоих гостей.
Дом лесника стоял выше ручья, за старой метеоплощадкой. В дальнем углу участка сохранился небольшой загон, где прежде передерживали зверей после зимних ловушек и весенних паводков. Фёдор давно не пользовался им, но доски держались, а крыша над укрытием не текла. Он принёс сухое сено, положил в угол две бутылки с тёплой водой и поставил неглубокую миску. Волчат он выпустил не в загон сразу, а в пристроенный отсек, где можно было наблюдать за ними через узкую щель.
Первые сутки прошли без сна. Фёдор выходил к загону только по часам: на рассвете, в обед и перед темнотой. Он не разговаривал с волчатами и не задерживался у сетки, хотя самый маленький всякий раз полз ближе, когда слышал шаги. На старом табурете в сарае лежала тетрадь с карандашом. Фёдор записывал, сколько мяса оставил, кто подошёл к миске, какая лапа у малыша дрожала после сна. Зачем он это делал, если собирался отпустить их при первой возможности?
К полудню приехала Лариса, ветеринар районного заказника. Она осмотрела малышей, проверила лапы и долго молчала, слушая их неровное дыхание. Потом сказала, что мать могла уйти от шума техники и теперь ищет обход к ложбине. Надо переждать несколько дней, кормить волчат на расстоянии и не давать им привыкнуть к рукам. Фёдор кивнул, хотя утром уже сделал то, чего делать не следовало: взял слабого зверька на ладони.
— Не укоряйте себя, — сказала Лариса, заметив, как он смотрит в сторону отсека. — Вы принесли их сюда. Дальше главное — не задержать.
Лариса прошла к ручью, долго изучала снег и вернулась хмурее, чем ушла. Она сказала, что следы волчицы уводят к верхнему распадку, а ночной ветер мог стереть их совсем. По правилам нужно было держать выводок в заказнике, пока не станет ясно, вернётся ли мать. Фёдор слушал и кивал, но ему не нравилось слово «пока»: за ним легко пряталось целое лето в клетке.
Вечером Фёдор вынес мясо на длинных щипцах. Четверо серых комков сидели в глубине, тесно прижавшись друг к другу. Самый маленький не подходил к еде, и Фёдор чуть не вошёл к нему с миской. Рука уже легла на засов, но за спиной скрипнула половица: ветер качнул дверь сарая. Он остановился, поставил миску ближе к укрытию и ушёл. Через окно кухни было видно, как спустя несколько минут малыш подполз к пище следом за остальными.
На следующий день Аркадий приехал без предупреждения. Он привёз упаковку новых замков и большой цветной плакат, где поверх рисунка волчьей морды было написано: «Первый частный лесной уголок для гостей». Плакат он прислонил к забору так уверенно, словно разрешение уже получил. Фёдор взял картон за край и положил его в кузов снегохода.
— Я не спрашивал, нужен ли тебе этот картон, — сказал Аркадий.
— И я не спрашивал, зачем ты вёз клетку.
Селезнёв побледнел не сразу. Сначала он пожал плечами, затем достал из кармана телефон и показал фотографию своего недостроенного гостевого дома. На крыше лежал снег, у крыльца стояли мешки с досками. Аркадий сказал, что вложил в базу всё, что накопил, а теперь туристы выбирают места, где есть на что посмотреть. В его словах была простая, понятная логика: ему нужны деньги, чтобы сохранить работу для трёх местных мужчин и не закрыть базу до весны. Но потом он снова взглянул на загон и добавил:
— Тебе-то что? Ты один здесь живёшь. А я людям место даю.
Фёдор не ответил. Аркадий сел на снегоход, но перед тем как тронуться, сказал, что завтра пришлёт человека с бумагой о временной передержке. Он произнёс это ровно, даже заботливо, и в этом была главная неприятность: Селезнёв не считал себя плохим человеком. Он привык решать чужие дела так, как удобнее ему, и называл это хозяйским подходом.
После его отъезда Фёдор долго сидел на крыльце, не заходя в дом. Перед ним лежала деревянная ложка с трещиной на черенке. Ею когда-то мешали кашу для раненого лосёнка, которого выхаживала его жена. Жены уже давно не было рядом, а ложка оставалась в ящике, потому что выбрасывать её рука не поднималась. За стеной шуршало сено, и Фёдор понял, что спор с Аркадием придётся довести до конца, хотя легче было бы уступить и снова закрыть за собой дверь.
Через два дня к загону подошёл мальчик из посёлка, сын Аркадия. Он пришёл один, в огромных валенках, и нёс в обеих руках банку с молоком. Фёдор заметил его из сарая, успел выйти и остановил у сетки. Мальчик растерянно объяснил, что отец сказал принести волчатам гостинец: тогда они будут ручными и не испугаются людей.
— Твой отец так сказал? — спросил Фёдор.
Мальчик кивнул.
Фёдор взял банку, вылил молоко в снег подальше от загона и поставил пустую тару мальчику на санки. Тот смотрел, как белая лужица быстро уходит под наст, и не понимал, почему взрослый сердится.
— Скажи отцу, — проговорил Фёдор, — что я жду его утром. И больше сюда один не ходи.
Утром Аркадий не явился. Зато на тропе у ручья Фёдор увидел ещё одну широкую колею и следы сапог рядом с ней. Снегоход прошёл там, где волчица пыталась спуститься к дому. Несколько сухих ветвей были срезаны, поперёк тропы лежал рулон сетки, а на ближайшем стволе висела та же яркая лента. Фёдор стоял у ручья и думал, что сам вчера мог снять сетку. Мог раньше зайти к Селезнёву, сказать жёстче, позвать Ларису. Но он не хотел ссориться с человеком, который возил ему продукты в метель и несколько лет помогал с крышей.
Лариса приехала ближе к вечеру и сразу поняла, что лента на деревьях не относится к заказнику. Она сфотографировала колею для отчёта, но Фёдор попросил пока не отправлять снимки. Ему не хотелось, чтобы по двору ходили люди, задавали вопросы и пугали волчат. Он решил сначала поговорить с Аркадием сам. Это решение выглядело разумным ровно до тех пор, пока не стало поздно.
В тот же вечер самый крупный волчонок застрял лапой между досками внутреннего настила. Он не скулил, только тянулся назад и скреб наст. Остальные сбились вокруг него, щёлкали зубами в сторону человека. Фёдор принёс ломик, остановился у калитки и понял, что боится открыть её. Четыре зверька не были опасны сами по себе, но один неверный шаг мог сделать их ещё настороженнее к людям.
Лариса по рации сказала, что ждать нельзя. Тогда Фёдор вошёл, оставил ломик на снегу и присел у дальней доски. Он не смотрел прямо на волчат, только медленно двигал ладонью по настилу, пока не добрался до щели. Самый крупный стоял перед ним, прижав уши. Фёдор вытащил две доски, освободил лапу и сразу вышел. Никакой благодарности не было; волчата ушли под навес, а он закрыл засов дрожащими пальцами.
К вечеру Лариса передала по рации, что в заказнике готовят свободный отсек на случай перевоза. Она говорила спокойно, но Фёдор различил усталость в голосе: волчицу так и не нашли, а новый снег закрыл все старые отметины. Он ответил, что дотянет до утра, и положил рацию на стол. За окном самый маленький волчонок впервые играл с сухой веткой, подбрасывая её носом. Фёдор отвернулся раньше, чем зверёк заметил его в окне.
Ночью поднялась метель. Крыша сарая гудела, снег шёл стеной, и в отражении окна Фёдор увидел, как к дому поднимается свет от фар. Аркадий приехал с прицепом, а в прицепе стояли две высокие клетки. Он постучал в дверь кулаком, не дожидаясь приглашения.
— Завтра сюда приедут люди из города, — сказал он, стряхивая снег с воротника. — Я обещал им показать волчат. Не хочешь сотрудничать — заберу по-хорошему. У меня есть договор на участок.
— На участок, — повторил Фёдор. — Не на зверей.
Аркадий подошёл ближе. На полу у печи стояли мокрые следы от его сапог, и один след лёг прямо на старую деревянную ложку. Фёдор поднял ложку, вытер рукавом и положил на полку.
— Ты не понимаешь, — сказал Селезнёв. — Если база встанет, люди останутся без денег. А ты держишься за четыре серых комка.
— Уезжай.
Аркадий усмехнулся. Он сказал, что до утра никуда не поедет: дорогу занесло, а прицеп тяжёлый. Потом вышел во двор, поставил снегоход поперёк подъезда к загону и оставил фары включёнными. Фёдор смотрел из окна, как белый свет режет снег между домом и вольером. Селезнёв рассчитывал простоять рядом до утра, не дать матери подойти и забрать волчат первому.
Перед рассветом ветер ослаб. Свет фар потускнел, потому что аккумулятор сел, и на поляне стало серо. Волчата сидели у дальней сетки, повернув морды к лесу. Фёдор открыл сарай, взял моток верёвки и быстро протянул её от внутреннего засова к маленькому окну в кладовой. Ещё осенью он сделал такой механизм для доставки корма в непогоду, но ни разу не пользовался. Теперь засов можно было сдвинуть, не выходя во двор.
За елями что-то мелькнуло. Волчица вышла на поляну медленно, с обледеневшей шерстью на боках и клочком яркой ленты на шее. Она остановилась у самой колеи, повернула голову к загону и долго смотрела на детей. Волчата ответили тихими короткими звуками. Фёдор стоял в кладовой, прижавшись плечом к стене, и видел, как мать делает шаг к сетке, но тут из прицепа Аркадия хлопнула дверца.
Селезнёв выскочил из кабины и пошёл к вольеру. Он не заметил волчицу сразу; заметил только когда она стала между ним и сеткой. Аркадий замер, затем повернулся к дому.
— Убери её, Фёдор! — крикнул он. — Сейчас же!
Фёдор не ответил. Он потянул верёвку. Засов ушёл в сторону, калитка приоткрылась, и самый маленький волчонок первым выбрался наружу. Аркадий рванулся к воротам, но Фёдор распахнул дверь кладовой и встал между ним и загоном. Не толкал, не кричал; просто держал в руках длинный багор для снега и не давал пройти.
— Отойди, — сказал Аркадий.
— Нет.
Волчата шли к матери один за другим. Самый крупный задержался у калитки, обернулся к дому, затем исчез за елями. Волчица дождалась последнего и ушла следом. На снегу остались только тонкие следы и лента, сорвавшаяся с её шеи.
Селезнёв остался за спиной Фёдора, у закрытой калитки. Он уже не спорил о правилах и не напоминал про базу; только смотрел на пустую поляну, где его план уходил между елями. Фёдор мог бы сейчас сказать многое, но слов не нашлось. Раньше он боялся испортить отношения. Теперь отношения уже сделали всё сами.
Аркадий смотрел им вслед так долго, что телефон в его кармане успел прозвонить дважды. На третий раз он ответил. Фёдор слышал обрывки разговора: приезжие уже стояли у турбазы, спрашивали про обещанных волчат и хотели вернуть деньги за поездку. Аркадий молчал, потом бросил телефон в кабину прицепа. Его клетки остались пустыми. Он сел на снегоход, попробовал завести мотор, но тот только щёлкнул и затих.
Фёдор не помог ему с техникой. Он подошёл к яркой ленте, поднял её с наста и бросил в пустую клетку. Аркадий стоял рядом, держась за руль, и впервые не нашёл, что сказать. Утром ему пришлось тащить прицеп к базе на буксире соседского трактора, а на воротах уже висели три отмены брони, распечатанные его администратором. Их никто не прикреплял специально для него: люди просто не захотели ехать туда, где детёнышей собирались держать ради развлечения.
Когда метель закончилась, Фёдор вышел к ручью. Сетка, которой Селезнёв перегородил тропу, лежала в сугробе. Он снял её с кольев, свернул и отнёс к турбазе. У входа стоял Аркадий, мял в руках те самые новые замки, что привозил для загона. Фёдор положил сетку у крыльца, ничего не сказал и пошёл назад.
Вечером на подоконнике снова лежала старая ложка. Фёдор вымыл её, вытер полотенцем и поставил в стакан вместе с другими кухонными вещами. За окном темнели ели, а от ручья тянулась узкая цепочка следов. Четыре маленькие лапы шли рядом с большими, не сворачивая к дому.
Понравилось? Спасибо за лайк и комментарий. Будем рады новым подписчикам! Рекомендую эти рассказы, они получили больше всего лайков: