«Миллионы изменников из самого простого народа». Эту формулу запустил в оборот Солженицын — и она прижилась так прочно, что даже спорить с ней кажется неприличным. К 80-м её подхватили десятки публицистов, к 90-м она стала чем-то вроде общего места: советский народ якобы массово голосовал ногами против собственной власти, переходя к врагу при первой возможности. Цифры при этом никто особо не называл. А когда называли — выяснялось странное.
Откуда взялись «миллионы»
Сама конструкция «впервые в русской истории — массовое предательство» рассыпается, стоит открыть любой учебник дореволюционного периода. Галицко-Волынские бояре торговались с поляками и венграми через голову собственных князей. Смута дала такую галерею перебежчиков от казачьих атаманов до родовитого боярства, что список занял бы отдельную книгу. Мазепа увёл часть казаков к Карлу XII. В 1812 году князь Гедройц собрал в литовских и белорусских губерниях двадцатитысячное войско под знамёна Наполеона, а могилёвский архиерей Варлаам распорядился служить молебны за здравие французского императора и приводить священников к присяге Бонапарту.
Крымские татары работали на интервентов ещё в Крымскую войну. В Первую мировую немцы, австрийцы и — что важно — союзники по Антанте азартно играли «национальной картой»: финские, польские, прибалтийские, украинские, кавказские, среднеазиатские сепаратисты получали деньги, оружие и инструкторов. Из 15,4 миллиона мобилизованных в плен попали 3,6 миллиона — и вербовщики работали в этих лагерях не покладая рук.
То есть никакой уникальной катастрофы 1941 года не существует. Есть закономерность: чем масштабнее война, тем больше абсолютные числа любых явлений — в том числе уродливых. Великая Отечественная просто оказалась самой страшной войной в истории человечества. Под ружьё встали 34,4 миллиона. Под оккупацией оказались десятки миллионов жителей. На этом фоне любые проценты дают шестизначные и семизначные цифры.
Сколько их было на самом деле
Реальная цифра коллаборационистов всех видов — около 1,5 миллиона человек. Не «миллионы», как любят писать. Полтора. И это вместе со всеми национальными легионами, полицейскими батальонами, «хиви», вспомогательными службами. Примерно треть — это полиция на оккупированных территориях.
Теперь главное. Из этих полутора миллионов русских из центральных областей РСФСР — около 300 тысяч. Триста тысяч из страны, выставившей под ружьё 34 миллиона. Меньше одного процента от мобилизованных. И это вместе с теми, кто пошёл служить добровольно, и с теми, кого загнали туда выбором между присягой и расстрелом.
Поворот, которого мифотворцы не замечают
А вот теперь сравнение, после которого тема обычно закрывается. Франция. Шестимиллионная армия, лучшая на континенте по довоенным оценкам. Капитулировала либо целиком по приказу, либо россыпью — самостоятельно. После капитуляции до миллиона французов воевали за Третий рейх: в Европе, на Восточном фронте, в Северной Африке.
И вот в чём фокус. Во Франции немцы не уничтожали пленных — наших морили голодом миллионами. Во Франции не было программы геноцида гражданского населения — у нас была. До войны во Франции была парламентская республика — никаких коллективизаций, раскулачиваний, расказачиваний, ежовщины. Французам, по логике Солженицына, не за что было мстить собственному правительству. А они всё равно дали миллион «добровольцев» Гитлеру — при том, что вся их армия была меньше нашей мобилизации в шесть раз.
Если применить к Франции солженицынскую арифметику — это будет такая национальная катастрофа предательства, какой Россия за тысячу лет не знала.
Что такое «доброволец» на оккупированной территории
Слово «добровольно» в условиях оккупации — это особый сорт лжи. Литовцы, среди которых сторонников большевиков было немного, массово уходили в леса, чтобы не попасть в немецкие формирования. Их родственников за это репрессировали, вплоть до расстрелов. Большинство офицеров довоенной латвийской армии всеми способами уклонялись от службы в SS — об этом в современной Риге предпочитают помалкивать, когда устраивают марши ветеранов легиона.
Что касается тех, кто всё-таки пошёл, — большинство было не идейными антисоветчиками, а обычными приспособленцами, цеплявшимися за жизнь. Заместитель начальника полиции Сапычской волости Брянской области Иван Раскин однажды произнёс тост, который объясняет всю психологию этой публики лучше любых исследований: «Мы знаем, что народ нас ненавидит, что ждёт Красную армию. Так давайте спешить жить, пейте, гуляйте — завтра нам всё равно головы поотрывают».
Это говорит не идейный борец с большевизмом. Это говорит человек, который точно знает, что он — пыль, и что часы тикают. Немцы прекрасно видели качество такого материала: значительная часть «добровольцев» при первой возможности уходила к партизанам или пыталась перейти линию фронта. Именно поэтому в Москве после войны репрессии против рядовых коллаборационистов оказались, по меркам того времени, на удивление мягкими — разбирались с конкретными карателями, а не с массой запуганных приспособленцев.
Что писали сами немцы
Самое неудобное для мифа о «массовом нежелании воевать за Сталина» — это документы противника. Не наша пропаганда, не послевоенные мемуары советских генералов, а оперативные записи людей, которые шли вглубь страны и видели сопротивление своими глазами.
Гальдер, начальник Генштаба сухопутных войск Германии, на восьмой день войны фиксирует в дневнике: русские всюду сражаются до последнего человека. Восьмой день. Когда по теории «прогнившего режима» Красная армия должна была разбегаться или сдаваться вагонами. Генерал Блюментритт, наступавший на Минск, пишет прямым текстом: поведение русских поразительно контрастирует с тем, как вели себя поляки и западные союзники в поражении. Окружённые — продолжали драться. До конца.
Это не публицистика. Это рабочие записи штабов вермахта, сделанные до того, как стало ясно, что война проиграна. У этих людей не было ни малейшего повода льстить противнику.
Главный просчёт Берлина
Гитлеровское планирование «Барбароссы» опиралось не только на военную составляющую. Немцы всерьёз рассчитывали на внутренний обвал: удар извне должен был спровоцировать восстание «пятой колонны», социальный взрыв, рассыпание многонациональной страны по швам. Об этом писали аналитики абвера, на это намекал сам план молниеносной кампании — он попросту не имел смысла без обрушения советского тыла.
Уже к концу июля 1941 года стало ясно: ничего не обрушивается. Колосс, у которого по немецким расчётам были глиняные ноги, на этих ногах стоял и контратаковал. Никакой социальной революции в тылу не случилось. Национальные окраины, на которые Берлин делал ставку, дали ровно столько коллаборационистов, сколько обычно даёт любая оккупированная территория — не больше.
Итог
Так правда ли, что миллионы советских граждан перешли к Гитлеру по идейным мотивам, ненавидя собственную власть? Нет. Полтора миллиона коллаборационистов всех мастей на 34 миллиона мобилизованных — это меньше, чем доля французов, ушедших служить Третьему рейху из побеждённой Франции, где не было ни ГУЛАГа, ни коллективизации, ни геноцида со стороны оккупантов. Триста тысяч русских из коренных областей — это статистическая величина любой большой войны, а не свидетельство «народного отторжения режима». Реальные документы вермахта говорят ровно обратное тому, что внушали публицистам 90-х: русские дрались до последнего, и именно это сломало график «Барбароссы». Миф о массовом предательстве — это не история. Это инструмент. И работает он ровно до тех пор, пока никто не удосуживается посчитать.
Было интересно? Если да, то не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал. Это поможет алгоритмам Дзена поднять эту публикацию повыше, чтобы еще больше людей могли ознакомиться с этой важной историей.
Спасибо за внимание, и до новых встреч!