Лиза спряталась в комнате, когда зазвонил телефон. Катя видела — дочь сидела за столом, рисовала кошку фломастерами, а как только экран высветил «Бабушка Зина», подхватила фломастеры и ушла. Не убежала, не хлопнула дверью — именно ушла, как уходят от чего-то привычного и неприятного, вроде сквозняка.
— Мам, привет. Лиза занята.
— Чем занята? Суббота, двенадцать часов дня. Уроки не задают.
— Рисует.
— Рисует. Катя, привези её завтра. Я пирожков напекла. С капустой, как она любит.
Лиза не любила пирожки с капустой. Она любила с яблоками — но Зинаида Матвеевна считала, что с яблоками «баловство», а с капустой «нормальная еда». Катя перестала спорить об этом три года назад, когда поняла, что у матери на каждый пирожок есть своё мнение, и переубеждать — как воду решетом носить.
— Мам, не знаю, завтра посмотрим.
— Катя. Я бабушка. Внучка меня не видела три недели. Привези ребёнка.
Катя пообещала и повесила трубку. Пошла к комнате дочери. Дверь закрыта. Постучала.
— Лиз, завтра к бабушке поедем.
Тишина. Потом — тихо, из-за двери:
— Не хочу.
— Лиза, бабушка пирожки испекла.
— Не поеду.
Катя стояла у двери и слушала, как за ней шуршат фломастеры по бумаге. Дочери девять лет. Год назад бежала к телефону первой, болтала с бабушкой по полчаса — про школу, про подружек, про рисунки. А теперь — прячется.
***
В воскресенье поехали. Лиза сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Не разговаривала всю дорогу — тридцать пять минут, если без пробок. С пробками вышло сорок восемь. Катя включила радио, потом выключила, потом включила снова. Лиза молчала.
Зинаида Матвеевна открыла дверь, и в коридоре запахло капустой и подсолнечным маслом. Запах густой, тяжёлый — он заполнял квартиру целиком, проникал в одежду и оставался в волосах до вечера.
— Лизонька! Дай посмотрю. Ой, что за хвост? Катя, почему у ребёнка волосы как сено? Маску надо делать, кефирную, как я тебе говорила.
Лиза инстинктивно убрала руку за спину — левую, ту, которой держала резинку хвоста. Мелкий жест. Катя заметила.
На столе стояли пирожки, салат, чай с лимоном. Лиза ела молча, отщипывая кусочки от пирожка, как птица.
— Лиза, ешь нормально. Не клюй. Смотри, как Даша ест — целиком берёт и ест. Даша молодец.
Даша — двоюродная сестра, дочь Катиного брата. Десять лет, отличница, занимается гимнастикой. Зинаида Матвеевна упоминала Дашу в каждом разговоре, как эталон, от которого Лиза отклонялась: не так ест, не так причёсывается, не те оценки, не тот спорт.
— Мам, Лиза нормально ест.
— Я вижу, как она ест. Отщипывает. Это не еда, это нервы.
Лиза положила пирожок на тарелку и сказала:
— Можно я в комнату?
— Ты только села.
— Можно?
Катя кивнула. Лиза ушла в ту комнату, где Зинаида Матвеевна хранила швейную машинку и старые журналы. Закрыла дверь.
***
Катя помогала маме мыть посуду. Мать мыла, Катя вытирала. Тарелки были тяжёлые, советские, с голубой каёмкой — те самые, из которых Катя ела в детстве.
— Мам, Лиза не хочет к тебе ездить.
Зинаида Матвеевна не обернулась. Продолжала тереть тарелку губкой — методично, по кругу, как всегда.
— Глупости. Ребёнку лень, вот и всё. В наше время не спрашивали, хочешь ли к бабушке. Ехали — и точка.
— Мам, она прячется, когда ты звонишь.
— Это из-за телефона. Все дети сейчас такие. Сидят в экранах, живых людей боятся.
— Она не боится людей. Она боится твоих комментариев.
Зинаида Матвеевна поставила тарелку на сушку. Повернулась. Руки мокрые, в пене.
— Каких комментариев?
— Волосы как сено. Ест как птица. Даша молодец, а Лиза нет. Мам, ты замечаешь только то, что не так. Каждый раз.
— Катя, я говорю правду. Если мать и бабушка не скажут — кто скажет? Чужие люди не пожалеют.
— Ей девять лет. Ей не нужна правда про волосы. Ей нужно, чтобы бабушка сказала: «Красивая кошка, Лиза. Покажи ещё».
— Какая кошка?
— Она рисует кошек. Каждый день. У неё целая папка. Ты хоть раз спросила, что она рисует?
Зинаида Матвеевна молчала. Вода в раковине остывала. Пена оседала, и между пузырями виднелось дно — белое, с потёртостями от десятилетий мытья.
— Я в детстве тоже пряталась, когда ты начинала. Только у меня не было своей комнаты — я уходила в ванную и сидела на крышке, пока ты не переключалась на телевизор.
Зинаида Матвеевна стянула перчатку с правой руки. Медленно, палец за пальцем. Положила на край раковины.
— Я хотела как лучше.
— Я знаю. Но Лиза слышит другое. Она слышит, что недостаточно хорошая. И перестаёт ездить.
***
Через две недели Зинаида Матвеевна позвонила. Лиза услышала звонок и привычно встала из-за стола. Но мать ответила быстрее, включила громкую связь.
— Лизонька. Ты там?
— Тут.
— Я тут кое-что нашла в шкафу. Старые краски — акварель, ещё мамины. Хочешь забрать?
Пауза. Лиза посмотрела на Катю, как будто проверяла — ловушка или нет.
— Какие краски?
— «Ленинградские». В железной коробке, двадцать четыре цвета. Бабушка Нина ими писала, когда в техникуме училась. Я их нашла за швейной машинкой. Тебе же для рисования надо?
— Надо, — сказала Лиза.
— Тогда приезжай. Только... покажешь свою папку? С кошками?
Лиза смотрела на телефон. Потом на мать. Потом снова на телефон.
— Ладно.
Катя выключила громкую связь и ушла на кухню. Поставила чайник и стояла у окна, пока вода не закипела. На глаза навернулось, но она не заплакала — просто долго держала кружку двумя руками и грела пальцы, хотя в кухне было тепло.