Пашка жег бабкины вещи молча. Кидал в костер старые половики, вонючие телогрейки, стоптанные валенки. Я стояла у своего забора с граблями. Смотрела.
Зинаиду, бабку его, похоронили два месяца назад. Злая была старуха. Властная. Всю деревню в страхе держала, а уж семью свою — и подавно. Пашке сорок лет в этом году стукнуло. Всю жизнь с ней прожил. Бобылем.
Я подошла поближе. Дым глаза ел.
Пашка вынес из сарая старый сундук. Рубанул по замку топором. Крышка отлетела. Внутри тряпье какое-то. И шкатулка жестяная из-под чая.
Шкатулка упала на землю. Раскрылась. Оттуда посыпались крестики, пуговицы, бумажки. Пашка нагнулся. Поднял один листок. Стал читать.
Смотрю — плечи у него напряглись. Топор из рук выпал.
— Паш, ты чего? — крикнула я через рабицу.
Он повернулся. Лицо серое. Глаза пустые.
— Вера Петровна. Зайдите.
Я бросила грабли. Обошла забор. Зашла во двор. У них вечно чисто было, ни соринки. Зинаида гоняла всех.
Пашка сунул мне бумажку.
Тетрадочный лист. В клетку. Края пожелтели, стерлись. Чернила выцвели, но прочесть можно. Корявый почерк Зинаиды.
«Расписка. Я, Степанида Волкова из Сосновки, получила от Зинаиды Коршуновой триста рублей. Девку вашу, Аньку, за сына своего Федора беру. Обещаю, духу ее тут не будет. Молчать будет. 14 сентября 1984 года».
Я перечитала. Еще раз. Буквы прыгали перед глазами.
— Что это, Вера Петровна? — тихо спросил Пашка.
Он смотрел на меня. Ждал.
А я не знала, куда деваться.
— В дом пошли, — говорю.
Зашли на кухню. Пашка сапоги сорок пятого размера даже снимать не стал. Прямо так сел на табуретку. Половицы скрипнули. Я чайник на плиту поставила. Руки дрожали.
— Паша, мать твоя… Аня. Нам же как говорили?
— Что в родах померла. От кровотечения.
— Да. Зинаида так всем сказала. Отца-то твоего, Степана, дома не было. Он в тайге на делянке месяц сидел. Лесником работал, связи никакой.
Пашка молчал. Смотрел на клеенку в цветочек.
— Значит, жива? — процедил он.
— Выходит, что так.
Я села напротив. Дальше пошло тяжелое. Врать смысла не было.
— Слухи ходили, Паша. Зинаида Аню ненавидела. Городская она была, хлипкая. Не для нашего быта. Зинаида ее поедом ела. Как Степан за порог — она Аню то в хлев, то навоз кидать. Беременную.
— А потом?
— А потом ты родился. Роды Зинаида сама принимала. В больницу не повезла. Сказала — нечего городские нежности разводить. А утром вышла на крыльцо и говорит: преставилась Анька. Степану телеграмму отбили. Он приехал — уже холмик на кладбище. Зинаида сказала, хоронить пришлось быстро, жара стояла.
Пашка сжал кулаки. Костяшки побелели.
— А там кто? В могиле?
— Собака, может. Или пустой гроб. Никто ж не проверял. Зинаиду боялись.
Он резко встал. Табуретка с грохотом отлетела к стене.
— Сосновка. Это где?
— За рекой. Двадцать восемь километров от нас.
— Поехали.
— Паш, ты остынь…
— Поехали, говорю. Вы Аньку ту помните. В лицо узнаете.
Через десять минут мы тряслись в его старой «Ниве». Дорога разбитая. Колея глубокая. Пашка гнал так, что грязь из-под колес летела выше крыши. Я держалась за ручку над дверью. Не перебивала. Ему надо было доехать.
Сосновка встретила нас лаем собак. Деревня богатая. Дома крепкие.
Остановились у магазина. Я высунулась из окна. Там Нюрка местная крыльцо мела.
— Нюра! — кричу. — Здорово.
— О, Вера! Какими судьбами?
— Да вот, родню ищем. Волковы тут живут? Федор и Анна?
Нюрка оперлась на метлу.
— Живут. А как же. Дом с зеленой крышей. Вон там, за поворотом. Только Федька-то помер пять лет назад. Спился. Анька одна хозяйство тянет. Две дочки у нее, в город уехали.
Пашка дал по газам. Нюрка только в сторону отскочила.
Дом и правда справный. Забор из профлиста. Ворота железные. Четырнадцать соток земли, теплицы стоят. Видно, что руки приложены.
Пашка заглушил мотор. Вышел. Калитка не заперта. Мы зашли во двор.
На крыльцо вышла женщина. Лет шестидесяти. В старой кофте, в галошах. В руках таз с мокрым бельем. Волосы седые, под платок убраны.
Я смотрю на нее. Черты те же. Тонкие, не наши. Аня.
Она таз на скамейку поставила. Руки о фартук вытерла.
— Вам кого? — голос глухой, уставший.
Пашка шагнул вперед. Встал в двух метрах от нее.
— Анну ищем. Степановну.
— Я Анна Степановна. А вы кто такие будете?
— Воду в дом провела? — вдруг спросил Пашка.
Аня вздрогнула. Посмотрела на него внимательнее. Прищурилась.
Потом взгляд на меня перевела. Узнала. Глаза расширились. Лицо пошло красными пятнами.
— Вера… — выдохнула она.
— Здравствуй, Аня, — говорю.
Она осела на скамейку, прямо рядом с тазом. Руки затряслись.
Пашка смотрел на нее сверху вниз. Не моргая.
— Значит, жива. От кровотечения не померла.
— Кто ты? — шепотом спросила Аня, хотя по глазам было видно — поняла.
— Паша. Сын Степана. И Зинаиды внук.
Аня закрыла лицо руками. Закачалась из стороны в сторону.
— Ох, Господи… Ох, Матерь Божья…
— В дом пошли. Нечего на улице спектакли устраивать, — жестко сказал Пашка.
Прошли в летнюю кухню. Чисто. Пахнет яблоками и валокордином. Аня суетилась. Достала чашки, потом убрала. Руки ее не слушались. Села на край стула. Смотрит на Пашку, как на покойника.
— Степан где? — первый ее вопрос.
— Умер батя. Десять лет назад. Сердце.
Аня тихо заскулила. Всхлипнула.
— Зинаида?
— Два месяца как в земле.
Она выдохнула. Как будто мешок с камнями сбросила. Расправила плечи.
— Рассказывай, — приказал Пашка. Голос ровный, как сталь.
— Что рассказывать… Вы и так все поняли. Продала она меня.
— Как это было? Прямо. Не вокруг да около.
Аня сглотнула.
— Ты родился в ночь. Тяжело шел. Я крови много потеряла. Лежу в избе, пошевелиться не могу. Зинаида тебя обмыла, в пеленку завернула. И ко мне подходит. Лицо страшное. Говорит: «Не жилец он у тебя. Слабый». Я кричу: «Дай сюда!» А она тебя в дальнюю комнату унесла.
Аня замолчала. Слезы катились по морщинам, падали на клеенку.
— А дальше? — Пашка даже не шелохнулся.
— Дальше пришла ночью. С ножом. Говорит: «Значит так, городская дрянь. Сейчас я тебя порешу, скажу — умом тронулась после родов и зарезалась. И ублюдка твоего туда же отправлю. Степан мне поверит».
— И ты испугалась.
— Тебя испугалась! Она бы сделала. Я ее знала. У нее в глазах дно было.
— Дальше.
— Притащила Степаниду из Сосновки. Сунула ей деньги. Мне велела одеваться. Запихнули в телегу под брезент. Сказала: «Сунешься назад — ребенка задушу подушкой».
— И ты уехала.
— Меня увезли! Федька этот… муж мой… он пьяница был. Степаниде нужна была бесплатная батрачка. Вот меня и купили за триста рублей. Паспорта у меня не было, Зинаида его в печке сожгла. Как бы я убежала?
Я сидела в углу. Молчала. Страшно было. Жутко.
Пашка полез во внутренний карман куртки. Достал ту самую бумажку. Положил на стол. Пододвинул к ней.
— Три сотни, значит. Дорогая цена.
Аня посмотрела на листок. Затряслась пуще прежнего.
— Пашенька… Сыночек. Я же ради тебя. Чтоб ты жил. Степан тебя любил, я знала, он тебя в обиду не даст. А со мной бы она тебя со свету сжила.
Пашка криво усмехнулся.
— Батя в лесу жил. Месяцами. А я с ней. Она меня шлангом от стиральной машины лупила за двойки. В подпол сажала за разбитую чашку. Я до десяти лет заикался, пока батя не увидел и ей стол на голову не перевернул.
Аня вздрогнула.
— Я не знала…
— Откуда тебе знать. Ты за двадцать восемь километров жила.
Она потянулась к его руке. Пашка резко убрал ладонь под стол.
— Паша, пойми. Время такое было. Я бесправная была. Без документов. Куда мне было идти? К кому? В милицию? Зинаида с участковым водку пила по праздникам.
— А потом?
— Что потом?
— Десять лет прошло. Пятнадцать. Паспорт восстановить можно. Батя жив был. Можно было прийти. Написать. Крикнуть через забор.
Аня опустила глаза. Начала теребить край фартука.
— А потом… потом Федька буянить стал. Потом дочки родились. Люба и Надя. Надо было их поднимать. Огород, хозяйство. Как-то все закрутилось. Приросла я тут. Боялась я к Зинаиде соваться. Думала, ты вырос, забыл меня. Что я тебе, чужая тетка, явлюсь и жизнь ломать буду?
Тишина в кухне повисла такая, что слышно было, как муха об стекло бьется.
Пашка встал. Медленно.
Достал из кармана бумажник. Вытащил пять тысяч рублей. Одну бумажку. Бросил на стол рядом с распиской.
— Что это? — испуганно пискнула Аня.
— Компенсация. За те триста рублей с учетом инфляции.
— Паша! Ты чего! Не надо денег! — она вскочила.
— Возьми. Ты же теперь тут хозяйка. Теплицы вон какие.
Он пошел к двери. Аня кинулась за ним, схватила за рукав.
— Паша! Сыночек! Куда ты? Давай поговорим! Мы же родные! Ты приезжай, с сестрами познакомлю! Ох, как же мы теперь заживем-то ладно!
Она пыталась заглянуть ему в глаза. А он смотрел сквозь нее.
Он отцепил ее пальцы от своей куртки. Осторожно. Но крепко.
— Не приеду. И сестер у меня нет.
— Как же так? Я же мать твоя! Я тебя рожала, мучилась! Я ради тебя жизнь свою под Федьку-алкаша бросила!
— Ты не ради меня ее бросила. Ты просто испугалась бороться.
— Зинаида бы нас убила!
— Возможно.
Пашка взялся за ручку двери. Обернулся в последний раз.
— Двадцать восемь километров, Анна Степановна. Двадцать восемь километров. Это три часа пешком лесом. За сорок лет можно было один раз найти время и пройтись.
Он открыл дверь.
— Живите хорошо. У вас крыша вроде не течет.
Мы вышли со двора. Аня осталась стоять на крыльце. Она не побежала за нами. Не кричала в спину. Просто смотрела, прижав к лицу край грязного фартука.
Обратно ехали молча. Дорога казалась еще хуже. Пашка смотрел только вперед.
Когда подъехали к дому, его костер уже почти потух. Тлели черные угли.
Он вылез из машины. Хлопнул дверью. Достал сигарету, закурил. Руки у него больше не дрожали.
Я зашла к себе во двор. Взяла грабли. Работа так и стояла.
А сама всё думала про эти двадцать восемь километров. Зинаида — монстр, это понятно. Но Аня… Она ведь свою шкуру спасала. Да, под угрозами. Да, молодая была, глупая. Но потом? Жить сыто, растить других дочек, пока твой первенец от шланга по спине получает.
Пашка ей не простил. Отрезал раз и навсегда.
Иногда надо уметь понять чужую слабость. А иногда слабость эта страшнее любого предательства.
А вы бы смогли пустить такую мать в свой дом после сорока лет молчания?