Косметичку я взяла по привычке. Сорок лет каждое утро – тушь, помада, пудра. Даже в магазин за хлебом не выходила иначе. А тут села у окна, достала кисточку, поднесла к ресницам – и не смогла.
Перед глазами стояло её лицо. Серое, заострившееся, с тусклыми глазами, в которых почти не осталось Татьяны. Той Татьяны, которую я знала всю жизнь.
Я положила косметичку обратно в сумку и вышла из дома такой, какая есть. Впервые за много лет.
***
В цветочном я простояла долго. Татьяна любила белые пионы – крупные, с тяжёлыми головами, от которых пахнет так, что кружится голова. Продавщица завернула букет в крафт, перевязала шпагатом. Я несла его через весь город, и люди оборачивались.
У палаты я остановилась, чтобы выровнять дыхание.
Татьяна лежала у окна. За те два дня, что я не была, она словно уменьшилась – стала меньше и легче, как будто из неё что-то уходило постепенно, день за днём. Одеяло лежало ровно, руки поверх него – неподвижные, чужие.
– Со вчерашнего дня не говорит, – негромко предупредила медсестра, не отрываясь от капельницы у соседней кровати.
Я кивнула. Нашла вазу на подоконнике, налила воды, поставила пионы. Татьяна всю жизнь ругала меня, что я ставлю вазы на пол, а не на стол. Я поставила на пол – пусть видит цветы целиком, снизу доверху. Последний раз поспорить было не с кем.
– Танюш. – Я взяла её руку. Рука была лёгкая, тёплая. – Ну что ты. Выкарабкаешься, вот увидишь. У меня чутьё, ты знаешь. Я как сканер.
Она смотрела в потолок.
Я говорила про кота – старого, ленивого, который третий день не слезал с дивана и, кажется, тоже что-то чувствовал. Говорила про соседку снизу, которая затеяла ремонт не вовремя. Говорила что придумывалось, лишь бы заполнить тишину.
Вспомнила про духи. Достала из сумки маленький пузатый флакон – она любила эти духи, всегда просила пшикнуть, когда приходила ко мне в гости. Я брызнула на подушку, рядом с её головой.
– Пользуйся. Отдашь, когда выйдешь.
Поставила флакон на тумбочку. И увидела книгу.
Толстой. "Война и мир". Растрёпанная, с загнутыми углами, явно читанная не раз.
– Кто принёс-то? Ты её уже наизусть знаешь.
Татьяна не ответила. Но что-то изменилось в её лице – какое-то движение прошло, как рябь по воде. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Пристально, долго. Потом перевела взгляд на книгу.
Я поняла.
Не сразу, но поняла – за всю жизнь научилась читать её без слов.
– Мир, Танюш, – сказала я. Горло перехватило. – Мир, конечно. Я тебя за всё прощаю. И ты меня прости, если что было.
Она заплакала. Беззвучно, просто потекли слёзы. Я обняла её – осторожно, боясь сделать больно – и тоже заплакала, и уже не останавливалась.
– Девочки, – донеслось от окна, – чем это вы надушились? Пшикните и меня.
Я обернулась. На соседней кровати лежала крошечная старушка и глядела на нас с живым любопытством.
Я засмеялась. Взяла флакон и подошла к ней.
***
Домой я шла пешком – через парк, не торопясь. Ноги гудели. На скамейке у фонтана я села и долго глядела на воду.
Мы с Татьяной были очень разные. Это знали все, кто нас видел вместе, – и мы сами тоже знали, с самого начала.
Познакомились случайно, когда нам было по восемнадцать. Я вытащила её на танцы силой – она предпочла бы остаться дома с книгой. Потом она вытащила меня в библиотеку – я предпочла бы остаться с компанией. Так и повелось.
Она была правильная, семейная, домашняя. Замуж вышла один раз и навсегда. Вырастила дочь, а потом, неожиданно для всех, уже за сорок, родила сына.
Золотая свадьба, теплица, баня, внуки по выходным. Никогда не курила. Даже красного вина не пила – говорила, что незачем. Меня за это стыдила неизменно, хотя и без злобы.
Я – другая. Замуж вышла рано и через год развелась. Ребёнка потеряла при родах. Затем были мужчины, были попытки начать заново, ни одна не превратилась в то, что можно было бы назвать жизнью вдвоём.
Осталась однокомнатная квартира, старый кот и косметичка на подоконнике.
Татьяна никогда не говорила вслух, что жалеет меня. Но иногда глядела так, что становилось понятно – жалеет. Я не обижалась. У неё была своя правда, у меня – своя.
Она давала мне дельные советы, когда я влипала в очередную историю с очередным мужчиной. Я привозила ей духи из поездок и тащила в новые кафе, которые она сама никогда не нашла бы.
Она слушала меня в три ночи, когда было совсем плохо. Я умела рассмешить её так, что она вытирала слёзы и просила остановиться.
Больше полувека не поссорились ни разу по-настоящему. Бывало – замолкали на неделю, надувались. Но потом одна звонила другой, и всё.
Я сидела на скамейке и думала: с кем теперь.
Через несколько дней позвонила Ирина. По первому слову – "тётя Алла" – я всё поняла ещё до следующего.
– Час назад, – сказала она тихо. – Спокойно. Во сне.
Кот пришёл и лёг рядом, прижался тёплым боком. Я сидела у окна и глядела на тёмную улицу.
***
Прощались в воскресенье.
Народу пришло много – родственники, соседи, бывшие коллеги с завода, где Татьяна проработала тридцать лет. Говорили правильные слова. Что человек прожил правильно. Что таких людей мало. Что она была опорой для всех, кто рядом.
Всё это было правдой.
Дети плакали. Внуки жались к взрослым, ещё не понимая до конца. Муж Татьяны, Михаил Степанович, сидел прямо и не плакал – только руки держал на коленях, сжав пальцы.
Я держалась.
Один раз накрыло – когда глядела на детей и думала: на моих проводах плакать будет некому. Кот, может быть. Соседка сверху, которой я иногда покупала лекарства. Может, Ирина – если не забудет.
За столом Ирина посадила меня рядом с собой. Она похожа на мать – те же скулы, та же манера слушать не перебивая, та же привычка складывать руки перед собой, когда думает. Я ела и почти не чувствовала вкуса.
В конце Ирина поставила передо мной небольшую картонную коробку.
– Мама просила передать вам.
Я открыла.
Янтарный браслет с крупными янтарями – я сто раз его хвалила, она сто раз говорила, что старомодный. Большие золотые серьги в форме колец. И книга – "Война и мир", растрёпанная, с загнутыми углами, та самая из палаты.
Я попробовала отдать золото Ирине – куда мне, в моём возрасте.
– Тётя Алла. – Она накрыла мою руку ладонью, твёрдо и мягко одновременно, точь-в-точь как мать умела. – Мне велено передать вам. Я выполняю.
***
Прошёл год.
Ирина звонила раз в месяц, иногда чаще. Спрашивала, не нужна ли помощь. Я справлялась сама. Продукты, аптека, кот. Привычный круг.
В начале лета соседи сверху залили меня основательно – размокли обои, вздулся паркет, пострадали книжные полки. Я разбирала намокшие книги и думала: всё равно давно пора.
В парке поставили деревянный шкафчик – где оставить прочитанное и взять что-то взамен. Хорошая придумка. Каждое утро я стала ходить туда с двумя-тремя книгами под мышкой.
Толстого отнесла в один из последних дней. "Войну и мир" положила поверх остальных.
На следующий день в дверь позвонили.
На пороге стояла девочка лет двенадцати – школьный рюкзак, косичка, серьёзное лицо.
– Вы Алла Константиновна Краснова?
– Я.
Девочка протянула его.
– Вот. Он был в книге "Война и мир". Там написано ваше имя. Я решила, что надо отдать. Правильно?
Я глядела на конверт. Почерк – Татьянин. Крупные буквы, немного дрожащие. Имя. И под именем – адрес.
У меня похолодели руки.
– Правильно, – сказала я. – Спасибо тебе.
Девочка ушла. Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей. После прошла на кухню, села к столу. Кот устроился напротив и глядел не мигая.
Я вскрыла конверт.
***
Письмо было написано с нескольких заходов – это чувствовалось. Первые строки ровные, последние едва разберёшь. Она писала, когда уже было совсем плохо.
Начиналось со слова "Прости".
Татьяна писала, что на проводах про неё скажут хорошее. Что она прожила правильно. Что все так думают – и дети, и муж, и соседи. Но она сама так не думает. Что ей не попасть туда, куда попадают правильные люди.
Я выпила валидол, не переставая читать.
Она писала про крещение Ирины. Что намеренно устроила так, чтобы я не успела. Боялась, что стану крёстной матерью и буду влиять на неё плохо. Не так, как надо.
Я отложила письмо. Встала, налила воды. Выпила стоя, у раковины, глядя в окно во двор, где играли чужие внуки.
Вернулась, села.
"Тогда, писала Татьяна, когда у тебя разладилось с мужем, он пришёл ко мне. Миша был в командировке... В общем, твой муж, был какое-то время моим любовником, всегда приходил подшофе и всегда говорил о тебе."
Строчки плыли перед глазами. Я потёрла лицо ладонями и продолжила.
"Когда ты забеременела, меня накрыло. Я несколько лет не могла, врачи ничего не обещали, Миша хотел ребёнка, но оказалось у него были проблемы. Я думала – ты всё равно со своим не будешь, ты красивая, у тебя всё впереди. Я шантажировала его работой. Он боялся – время было строгое, один донос, и всё. Я сама не ожидала от себя такой прыти. Но шла к своему."
Следующие строки были совсем неровные, буквы съезжали.
"Ирина – дочь твоего мужа . Не только моя. Я растила её и любила – это правда, это всё правда. Но ты должна знать. Прости меня."
Дальше только инициалы.
***
Я сидела долго. За окном окончательно стемнело. Кот устроился у моих ног.
Всё, что Татьяна не сказала вслух при жизни, она написала. Всё, что написала, – дошло. Через год, через чужие руки, через книгу, которую никто не собирался читать.
Дошло.