— Я подал заявление, — Максим положил на кухонный стол свой телефон экраном вниз и отодвинул ногой табуретку.
Я как раз лепила котлеты. Домашние, из смешанного фарша, как он любит. Фарш противно лип к пальцам. Старенький холодильник гудел за спиной, выдавая привычную вибрирующую ноту. Я посмотрела на его руки, на гладкий экран телефона, потом на свои ладони, облепленные мясной массой.
Три года назад, в мае двадцать третьего, Галина Викторовна упала в коридоре своей квартиры. Обширный инсульт. Правая сторона тела отключилась полностью. Сначала мы наняли сиделку, но она сбежала через неделю — свекровь в периоды просветления кричала, швыряла здоровой левой рукой тарелки с кашей и отказывалась мыться. Максим тогда сел на эту самую кухню, обхватил голову руками и просто замолчал. Он был единственным сыном.
Мне пришлось уйти с должности старшего бухгалтера. Девяносто тысяч рублей в месяц стабильного дохода испарились в один день. Я наивно думала, что это временная мера. Месяц, два, максимум полгода — поставить на ноги, наладить быт, найти подход. Но полгода растянулись на тысячу с лишним дней. За это время мой бывший начальник звонил мне четыре раза. Четыре раза предлагал вернуться, обещал повышение, готов был дать свободный график. Я отказывалась. Я варила бульоны, переворачивала грузное тело каждые два часа, чтобы не было пролежней, меняла пеленки и училась колоть витамины внутримышечно. Около трех миллионов рублей — столько я не заработала за это время, если перевести мою жертву в сухие цифры.
Я вытерла руки о вафельное полотенце. На краю стола лежала прозрачная пластиковая таблетница. В ячейке на вечерний прием краснели две капсулы, которые нужно было дать Галине Викторовне после ужина.
В феврале мы возили Галину Викторовну в районную поликлинику на комиссию. Это было то еще испытание. Свекровь жила с нами, в нашей съемной двушке, но на комиссию нужно было ехать в её район. Пятый этаж старой кирпичной хрущевки, лифта нет и никогда не было. Максим нанял двух крепких парней из службы перевозки лежачих больных, чтобы они помогли спустить ее вниз на мягких носилках.
В коридоре поликлиники пахло хлоркой и старыми бумажными медкартами. Галина Викторовна, уже способная сидеть и даже немного шевелить правой рукой, дремала в инвалидном кресле. Мы с Максимом стояли у окна, дожидаясь очереди к неврологу.
— Ань, ты потрясающая, — Максим тогда обнял меня за плечи, прижимая к своей куртке. — Без тебя мы бы маму не вытянули. Спасибо тебе, правда. Я всё это вижу и ценю.
Я уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как к горлу подступает горячий, колючий комок. Мне казалось, что мы пережили самое страшное. Что эта беда, которая сожрала три года моей жизни, мое здоровье и мои нервы, сделала нас настоящей семьей. Той самой, где «в горе и в радости». Свекровь шла на поправку. Врач сказал, что динамика фантастическая для ее шестидесяти пяти лет. Еще полгода, и она сможет обслуживать себя сама, ходить с тростью по квартире, разогревать еду.
Вечером того же дня мы зашли в «Пятерочку» возле дома. Максим сам катил тележку, шутил, выбирал продукты. Купил мне мой любимый эклер в пластиковой коробочке, взял хорошего сыра. Мы смеялись у кассы, когда у него не проходила оплата картой. Я тогда искренне верила, что моя жертва была не напрасной. Что деньги — это мусор, а спасенный человек и спасенный брак — это то, ради чего стоило отказаться от карьеры, от корпоративов, от новых платьев и отпуска на море. Я думала, что мы победили смерть и теперь начнем жить заново.
Сегодня утром Галина Викторовна впервые сама дошла до туалета по стеночке. Это была победа. Максим уехал на работу, а я осталась наводить порядок. Впервые за долгое время в квартире было тихо.
Я собиралась зайти на Госуслуги через МФЦ, чтобы проверить статус заявки на бесплатную путевку в реабилитационный центр для свекрови. Я выбивала эту квоту шесть месяцев. Обивала пороги Минздрава, собирала справки, ругалась с равнодушными инспекторами. Путевка стоила почти триста тысяч рублей, если брать коммерческий тариф, но по квоте государственного бюджета мы получали ее бесплатно.
Ноутбук Максима стоял на кухонном столе, крышка была приоткрыта. Он всегда оставлял его в спящем режиме. Я тронула мышку, чтобы открыть новую вкладку браузера. Экран мигнул и загорелся.
На весь монитор был открыт Telegram Web. Чат с его институтским другом Денисом. Я не хотела читать. Честно, не хотела. Но взгляд сам зацепился за мое имя в последнем абзаце.
Да, мамка уже сама ходит, — писал Максим вчера вечером. — С понедельника выписываю ее обратно в ее квартиру, найму приходящую помощницу на пару часов в день. А сам завтра подаю заявление на развод через ЗАГС. Детей нет, имущества общего тоже. Разведут быстро.
Денис что-то печатал в ответ, но в истории висело предыдущее сообщение Максима:
Ден, я больше не могу. Аня стала совершенно невыносимой. Я прихожу домой, а тут филиал дома престарелых. Она постарела лет на десять, вечно в каких-то растянутых трениках, пахнет от нее камфорой и усталостью. Мы уже два года спим в разных комнатах, потому что она дежурила у кровати матери. Я свой долг выполнил, маму мы спасли. Но жить с сиделкой я не нанимался. Я мужик, мне нормальная женщина нужна, легкая, а не вот этот вечный укор во плоти.
Я сидела перед экраном. В груди было пусто. Ни слез, ни крика. Только тупая, тянущая тяжесть, словно я проглотила камень. Я посмотрела на свои руки. Сухая кожа, коротко остриженные ногти без лака — с длинными неудобно менять памперсы и мыть взрослого человека. Посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки. Волосы собраны в тугой пучок, под глазами темные круги, которые уже не замазать никаким консилером. Я не покупала себе новых вещей с осени двадцать третьего года. Зачем, если я не выхожу дальше аптеки и продуктового?
А может, он прав? — скользнула липкая, предательская мысль. Может, я сама виновата? Я же сама растворилась в этой болезни, отказалась от своей жизни. Никто меня не заставлял увольняться, я сама вызвалась. Я забыла, как быть женой, превратившись в бесплатную медсестру.
Пока я думала об этом, мои руки механически, совершенно не осознавая происходящего, начали выравнивать стопку медицинских выписок на краю стола. Я складывала их так, чтобы уголок к уголку, идеально ровно. Потом подвинула солонку, чтобы она стояла строго по центру бумажной салфетки.
И вот он вернулся. Стоит посреди кухни, положив телефон на стол.
Запах его нового парфюма — что-то резкое, цитрусовое, с нотами дорогого дерева — ударил в нос. Этот запах смешивался с въевшимся в мою кожу тяжелым душком камфорного спирта, которым я растирала Галине Викторовне ноги. За спиной всё так же гудел старый холодильник. Из крана в раковине ритмично, раз в секунду, падала тяжелая капля воды. Кап. Кап. Острый край кухонной столешницы больно врезался мне в поясницу, но я не отодвигалась. Во рту появился отчетливый металлический привкус, словно я прикусила язык до крови.
Я смотрела вниз, на его ноги. На правом ботинке, прямо на начищенном мыске, было светлое пятно засохшей грязи. Почему он не вытер ноги о коврик в коридоре? Я же только вчера его стирала.
Он ждал ответа.
— Ты мог бы сказать мне это сам, — мой голос прозвучал сухо, словно чужой. — А не писать Денису, что я пахну усталостью.
Максим дернулся. Лицо на секунду потеряло уверенность, но он быстро взял себя в руки. Сунул руки в карманы брюк, перенес вес с одной ноги на другую.
— Значит, ты читала чужие переписки. Очень благородно, Аня, — он скривил губы. — Но это ничего не меняет. Я благодарен тебе за маму, ты знаешь. Но мы с тобой стали как брат и сестра, понимаешь? Ты два года спала с ней в одной комнате, подрывалась по ночам от каждого ее стона. Я засыпал один. Я просыпался один. Мы чужие люди.
— Я спала с ней в одной комнате, потому что у нас не было денег на ночную сиделку, — тихо сказала я.
— Никто не просил тебя класть свою жизнь на алтарь! — вдруг повысил голос он, и в этом крике прорвалось его собственное, долго сдерживаемое раздражение. — Ты сама выбрала эту роль святой мученицы. Я устал чувствовать себя виноватым каждый раз, когда просто хочу пойти с друзьями в бар или купить себе новую вещь. Ты сделала выбор. И я делаю свой.
Он развернулся и вышел из кухни. Я осталась стоять, глядя на то место, где только что были его ботинки.
Утром он перевез мать в ее квартиру. Вызвал такси, спустил сумки. Галина Викторовна плакала, обнимая меня на прощание, что-то сбивчиво говорила про то, что я ей как дочь. Максим стоял у дверей, глядя в экран телефона, и демонстративно не участвовал в прощании.
Когда за ними закрылась дверь, я не стала собирать вещи. Квартира была съемная, договор оформлен на него. У меня был оплачен еще целый месяц проживания.
Я налила себе крепкого черного чая. Открыла ноутбук, который Максим забыл на столе, в спешке собирая вещи матери. Зашла в свой личный кабинет на портале Госуслуг. Система долго грузилась, выдавая синее кольцо загрузки. Наконец открылась страница с моими заявлениями.
Статус: «Квота одобрена. Направление в Центр реабилитации сформировано».
Даты заезда — с десятого числа. Триста тысяч рублей из государственного бюджета, которые я зубами вырвала у системы для чужой матери.
Я подвела курсор к серой кнопке в правом нижнем углу экрана. «Отозвать заявление». Система переспросила, уверена ли я. Да. Я нажала еще раз. Статус сменился на красный: «Услуга аннулирована по инициативе заявителя». Теперь эту квоту отдадут кому-то другому в порядке очереди. А Максиму придется оплачивать санаторий из своего кармана, тех самых сбережений, которые он так тщательно прятал от семейного бюджета последние два года.
Вечером поймала себя на том, что механически раскладываю витамины по цветам. Долго смотрела на пустую пластиковую ячейку для вторника, прежде чем закрыла крышку и убрала таблетницу в дальний ящик стола.
Три года вычеркнуты. Счёт за чужое здоровье оплачен полностью. Больше спасать в этом доме некого.