В Санкт-Петербурге, в центре Дворцовой площади, возвышается Александровская колонна. Как-то стыдливо ее называют памятником Отечественной войне 1812 года. На самом деле монумент воздвигнут в честь Александра Павловича. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать надпись на памятнике: «Александру I — благодарная Россия» или же заглянуть в любой дореволюционный путеводитель по Петербургу. Отнюдь не случайно колонну увенчивает ангел. Черты лица его воспроизводят облик царя.
«Сущий прельститель»
От отца Александр унаследовал, пожалуй, лишь плешь. (Помните у Пушкина: «Плешивый щеголь...».) От матери — высокий рост, красивое лицо, стройный стан. От деда, Петра III, интерес к музыке, любовь к игре на скрипке. От бабки, Екатерины II, приобрел гибкость ума, умение обольщать собеседника, страсть к актерской игре, граничащую с двуличием. То, с каким искусством Екатерина Великая пользовалась этими качествами, поражало современников. Державин, который видел императрицу насквозь, писал: «Часто случалось, что рассердится и выгонит от себя Державина, а он надуется, даст себе слово быть осторожным и ничего с ней не говорить; то на другой день, когда он взойдет, то она тотчас приметит, что он сердит, зачнет справляться о жене, о домашнем его быте, не хочет ли он пить и тому подобное ласковое и милостивое, забудет всю свою досаду и сделается по-прежнему чистосердечным. В один раз случилось, что он, не вытерпев, скочил со стула и в изумлении сказал: «Боже мой! Кто может устоять против этой женщины? Государыня, Вы не человек. Я сегодня же наложил на себя клятву, чтоб после вчерашнего ничего с вами не говорить; но Вы против воли моей делаете из меня, что хотите». Она засмеялась и сказала: «Неужели это правда?» Умела также притворяться и обладать собою в совершенстве...»
Все эти качества Екатерины ярко проявились во внуке. Пожалуй, в этом отношении он даже превзошел свою августейшую бабушку. «Будь человек с каменным сердцем, и тот не устоит против обращения государя, — писал Михаил Сперанский, — это сущий прельститель».
Перед смертью римский император Нерон без устали бормотал: «Какой великий артист погибает!» Видимо, эти слова оказались бы более уместны, если бы их произнесли в Таганроге 19 ноября 1825 года, когда Александр Павлович отходил в мир иной. Воистину, это был великий актер, каких еще не знала придворная сцена.
Вряд ли этот «актерский феномен» можно объяснить одной наследственностью. Истоки царского артистизма надо искать в той нездоровой обстановке в императорском семействе, в которой вырос «господин Александр», как называла Екатерина II своего обожаемого внука. Она им гордилась. «Бабушка делает из него все, что ей угодно», — писала императрица не без самодовольства. Она была убеждена в том, что «господин Александр» — ее создание. И не подозревала, насколько права.
Действительно, он казался нежнейшим внуком. Однажды юный Александр задержал одну из придворных дам и стал настойчиво просить ее сказать, на кого он похож. Та ответила, что у него черты лица матери. Мальчик возразил: «Я не это спрашиваю, мой нрав, мое обращение на кого похоже?» Дама сказала, что он больше похож «на бабушку, чем на кого другого». «А! — сказал Александр. — Это-то именно мне и хотелось узнать». Демонстративно бросился на шею даме и принялся целовать ее в благодарность за слова.
Едва ли Екатерина могла предположить, что после ее смерти внук станет проявлять «до нескромности радость по поводу того, что ему не надо более слушаться старухи». Это собственное выражение «господина Александра».
Якобинец из царской семьи
Однажды императрица спросила Александра и Константина, «как бы они стали править государством, если б им случилось быть на престоле». Внуки ответили различно. Константин без обиняков заявил, что «стал бы так государствовать, как Петр Великий». Александр же обязался во всем подражать примерам государыни и следовать премудрым ее правилам.
Державная бабушка могла быть довольна внуком. «Все в нем естественно: в нем нет ничего искусственного», — писала она в одном из писем. Хотя примерно в это же время, весной 1795 года, Александр признался польскому князю Адаму Чарторыжскому в следующем: он совершенно не разделяет воззрений и принципов правительства и двора, далеко не оправдывает политики и поведения своей бабки и порицает ее принципы. Семнадцатилетний Александр заявил, что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям. Даже четыре десятилетия спустя Чарторыжский не мог забыть потрясения, испытанного от этих слов: «Как! Русский князь, будущий преемник Екатерины, ее внук и любимый ученик... о котором говорили, что он наследует Екатерине, этот князь отрицал и ненавидел убеждения своей бабки, отвергал недостойную политику России, страстно любил справедливость и свободу». Более того, Александр сказал ему о своем чрезвычайном интересе к французской революции, «что не одобряя этих ужасных заблуждений, он все же желает успеха республике и радуется ему».
Такое же потрясение испытал и Павел Строганов. Во время революции он был в Париже и даже вступил в клуб якобинцев. Но прошло пять лет. Почти насильно возвращенный в Россию, Строганов уже успел «поостыть» от французских впечатлений и к «парижскому периоду» своей жизни относился теперь не без иронии. Поэтому он был поражен, когда на одном из великокняжеских балов к нему подошел семнадцатилетний великий князь и просто-напросто заявил, что он в восторге от французской революции, восхищен теми усилиями, которые предпринял народ для завоевания свободы, и, наконец, что он якобинец.
Шел 1795 год. Уже казнены Робеспьер и Сен-Жюст. Готовится охота на последних монтаньяров. Среди них — Жильбер Ромм, воспитатель Павла Строганова. И тут российский великий князь заявляет, что он — якобинец!
Слышала бы Екатерина!
Родные и близкие Николая Ивановича
Несмотря на убежденность императрицы в том, что она создала Александра, сам великий князь считал себя обязанным «всем, кроме рождения» Фредерику Сезару де Лагарпу. Но на самом деле был другой человек, который в становлении Александра как личности сыграл роль гораздо более значительную, нежели самодержавная бабушка и швейцарский воспитатель. Этот человек — Николай Иванович Салтыков.
Вот как описывает его Адриан Грибовский, статс-секретарь Екатерины II. «Он имел около 60 лет; был росту очень малого; весьма худощав; имел нос небольшой, острый; глаза карие, не глупые, лицо всегда осклабленное; тупей высокий, причесанный по тогдашнему времени с пудрою и помадой; носил на ноге фонтанель и от того, ходя, прихрамывал; когда стоял, то часто нижнее свое платье с левой стороны поддергивал». По поводу этого поддергивания даже ходил анекдот. Екатерина однажды посоветовала Константину перенимать все у Салтыкова. На следующий день великий князь, придя к государыне, «начал то и дело поддергивать штаны и кривлять плечами и руками». «Что это такое?» — спросила императрица, удивляясь. «Вы изволили мне вчера приказать перенимать все у Николая Ивановича», — последовал ответ.
Салтыков «мундир носил военный, зеленый, который равно как и камзол, был всегда нараспашку; вместо сапогов... черные штиблеты и подпирался костыльком. Был очень набожен и долго по утрам молился. Почитался человеком умным и проницательным, то есть весьма твердо знал придворную науку, но о делах государственных имел знание поверхностное; однако ж, в продолжении 4-х лет, все почти дела были сообщаемы на его уважение, но я не помню, чтобы хотя по одному дал он мнение противное. В делах же собственно ему порученных управляем был своим письмоводителем, а в домашних — графинею неограниченно».
О жене Салтыкова, которая «между делом и досугом открыла тайну, как супругом самодержавно управлять», стоит сказать особо. Наталья Владимировна Салтыкова была лысой. Она носила парик. Конечно, об этом никто не знал, кроме ее парикмахера. Для того чтобы скрыть от всех свое безволосье, графиня «держала у себя в спальне нарочно устроенную темную клетку, куда запирала своего крепостного парикмахера. Она сама выпускала его оттуда ежедневно, в урочное время, совершенно так, как вынимают свой гребень из футляра, для прически, а потом тотчас же затыкают его опять... Несчастному узнику ставились в ящик: кусок хлеба, кружка воды, маленькая скамейка и необходимая посуда. Ему приходилось видеть дневной свет только тогда, когда следовало убирать парик на плешивой голове своей старой тюремщицы. Она ставила эту подвижную темницу у изголовья своей кровати и брала ее с собой при поездках в имение. И муж этой бесчеловечной женщины допускал такие ужасы! Как не тревожили его вздохи несчастного, томившегося близ него в четырех стенах своей клетки!»
Но муж любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил.
Страсть к утонченному мучительству у Наталии Владимировны, видимо, была семейной, наследственной чертой. Ее родная сестра, Александра Владимировна Козловская, олицетворяла «понятие о всевозможных неистовствах и гнусностях». По словам одного из воспитателей Александра I, французского публициста Масона, она представляла собой: «Оно сорока лет от роду, громадных размеров по росту и тучности и похожее на одного из сфинксов». «Не раз видели, как она велит раздевать мужчин и сечь их при себе розгами, считая хладнокровно удары и понукая исполнителя наказания бить больнее; видали, как она в припадке бешеного исступления заставляет служанок привязывать к столбу одного из своих слуг, совершенно обнаженного, и натравливать собак грызть несчастного или же приказывает сечь его, причем зачастую вырывает у них розги и сама бичует истязаемого по... самым чувствительным частям тела, соединяя, таким образом чудовищное наслаждение зверской жестокости с затеями необузданного бесстыдства... В таком вкусе изобретались муки для подвластных женщин; но тогда уже палачами назначались мужчины. Прежде всего несчастные жертвы подвергались беспощадному сечению наголо, затем свирепая госпожа, нередко для утоления своей лютости или даже личной мести, заставляла класть трепещущие груди на холодную мраморную доску стола и собственноручно, с зверским наслаждением, секла эти нежные части тела. Я сам видел, — свидетельствовал Масон, — одну из подобных мучениц, которую она часто терзала таким образом и вдобавок еще изуродовала: вложив пальцы в рот, она разодрала ей губы до ушей... Я видел эту злополучную девушку, обезображенную и проводящую свои горькие дни на конюшне, где прочие слуги из сострадания давали ей приют и пищу. Вся вина бедняжки заключалась в том, что она навлекла на себя ревность своей Мессалины к одному из ее презренных любовников... Вопиющие поступки, которые эта фурия совершала в Москве, принудили родного ее брата выпроводить ее в Петербург, чтобы укрыть от озлобления народа. Она и там вела адскую жизнь, под крылом всесильного родственника... Но и тот, наконец, должен был запретить ей держать при себе прислугу из крепостных людей, и она принуждена была пользоваться наемною, из коей никто не мог ужиться у нее долее одного дня. Впоследствии пришлось заменить и наемных людей солдатами, наряжавшимися к ней по очереди, как на барщину исполнять обязанности слуг и удовлетворять ее порывам во всяком роде».
Ну и семейка!
Две парадные физиономии
Салтыков «представлял в сие время первое почти при дворе лицо: был генерал-аншеф, имел все российские ордена, председательствовал в Военной коллегии» и являлся «главным при воспитании великих князей». Главный воспитатель «свойства был нетвердого и ненадежного: случайным раболепствовал, а упавших чуждался». Он жил во дворце «со всею фамилиею, на всем придворном содержании, стоившим тогда 20 тысяч рублей, в короткое время приобрел чрез сбережение своих доходов около 10 тысяч душ, да жалованных имел 6 тысяч и родовых столько же, впрочем был крайне скуп». Очевидно, «придворное содержание» и «сбережение своих доходов» — вот в чем суть этого человека.
Именно Салтыков выдвинул на авансцену Платона Зубова, за что «был им уважаем». Обычно Зубов «приходил к нему от государыни в первом часу пополудни и в то время почти все оставляли их одних». За спиной фаворита Салтыков чувствовал себя вполне уютно, а свое положение считал довольно прочным.
Клетка с крепостным парикмахером, надо думать, стояла во дворце. «Здесь рабство дикое», — писал Пушкин о деревне, но дикое рабство существовало и в столице, в самом ее центре, в Зимнем дворце. Неужели молодой Александр никогда не бывал в покоях своего воспитателя и не видел парикмахерской клетки, не слышал рассказов о «развлечениях» близкой родственницы своего ментора? Как знать, возможно, самые яркие впечатления детства, врезавшиеся в память на всю жизнь, и породили в нем отвращение к рабству и заставили написать впоследствии: «Ничего не может быть унизительнее и постыднее, как продажа людей. К стыду России рабство еще в ней существует. Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оное прекратилось».
Великий князь разработает программу постепенного уничтожения крепостного права и заключит ее словами: «И так мало-помалу Россия сбросит с себя сие постыдное рубище неволи, которым она до сего времени была покрыта... Все сие будет иметь двойную выгоду: во-первых, из рабов сделаемся вольными, а во-вторых, исподволь состояния сравняются и классы уничтожатся».
Все это вышло из-под пера наследника престола Российской империи. Лицедей, как всегда, лицемерил, «заигрывал с либерализмом», искал союзников на пути к трону, скажут скептики. И будут не правы. Это — цитаты из дневника двадцатилетнего Александра. Он писал для себя, лицемерить было не перед кем, лицедействовать ни к чему вовсе. Да и идеи его таковы, что, высказывая их, можно было скорее лишиться влиятельных союзников, нежели приобрести их, загородить путь к престолу, а не расчистить его. Здесь — подлинный Александр. Александр, тщательно скрывающий свои заветные мысли от окружающих!
Видимо, постоянное общение с Салтыковым оказало на формирование характера впечатлительного юноши гораздо более сильное воздействие, чем это могло показаться со стороны. «Этот коварный, хитрый, склонный к интригам» человек постоянно внушал Александру «поведение, которое естественно разрушало в нем всякую искренность в характере, заставляя его постоянно обдумывать каждое слово и действие. Желая примирить императрицу с ее сыном... Салтыков вынуждал молодого великого князя... к вечному притворству; иногда сердце великого князя давало о себе знать, но воспитатель тотчас заботился о том, чтобы уничтожить эти порывы. Он внушал своему воспитаннику удаляться от императрицы и бояться отца». Все это вынуждало Александра «жить на два ума, держать две парадные физиономии».
«К противочувствиям привычен, в лице и жизни арлекин», — очень зло напишет Пушкин об Александре. Что ж, подлинное искусство дается нелегко: «Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, — писал Александр Кочубею, — когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершенных другими на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места, как, например, Зубов, Пассек, Барятинский, оба Салтыкова, Мятлев».
Итак, своего воспитателя Александр не хотел бы видеть даже в качестве лакея! Более агрессивно к Салтыкову относился его второй воспитанник — Константин. «Однажды он сказал одному из своих любимцев, помнится, графу Миниху:
— Как ты думаешь, чтобы я сделал, лишь только вступил на престол?
Миних гадал то и другое.
— Все не то: повесил бы одного человека.
— И кого?
— Графа Николая Ивановича Салтыкова за то, что он так воспитал нас».
Когда Александр вступил на престол, в день своей коронации он особо отличил Салтыкова. Как писал Строганов, «его величеству хотелось сделать для него нечто большее, чем для других, потому что он стоял во главе его воспитания». Царь пожаловал бывшему ментору свой портрет, украшенный бриллиантами. Наверняка престарелый скупец и не мечтал о лучшем подарке.
Как же вел себя Александр в той непростой ситуации, сложившейся в последние годы жизни Екатерины II, при владычествовании Платона Зубова, которого он также не хотел видеть даже своим лакеем? Насколько верно Александр понимал тогда все то, что совершалось вокруг него, насколько был посвящен в планы и замыслы своей бабки? Сомнений не вызывают только его высказывания — еще до смерти Екатерины — о том, что он мечтает отречься от престола, вести жизнь частного человека, поселиться где-нибудь на берегах Рейна. «Если правда, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку, будем жить там свободны и счастливы, и про нас не услышат», — заявлял Александр в интимном кругу.
Кто скажет сейчас, что за этим стояло: желание все бросить и бежать куда глаза глядят или же совсем иное — усыпить бдительность отца, ослабить напряженность в великокняжеском семействе, спутать карты?
Бог весть.
Михаил Сафонов
P.S. Благодарим за ваше внимание. Пожалуйста, уделите несколько секунд, чтобы поставить лайк и подписаться на наш канал.