Август 1918 года. Дмитрий Ульянов узнаёт: женщина, которую он почти взял в жёны, только что выстрелила в его брата. Трижды. В упор.
Он не написал об этом ни слова. Ни в дневниках, ни в письмах. Ни тогда, ни потом. Эта история пролежала под спудом советской цензуры десятилетиями — просто потому, что не вписывалась в канонический образ семьи Ульяновых.
Но давайте по порядку.
Дмитрий Ильич Ульянов — младший из братьев. Он появился на свет 4 августа 1874 года в Симбирске, когда Владимир был уже четырёхлетним мальчиком. В семье их было пятеро детей. Старший — Александр, народоволец, повешенный за подготовку покушения на Александра III. Средний — Владимир, будущий вождь революции. И младший — Дмитрий, которому суждено было прожить совсем другую жизнь: менее громкую, но, пожалуй, не менее насыщенную.
В 1893 году он поступил на медицинский факультет Московского университета. И почти сразу — революционный кружок, подпольные сходки, листовки. В 1897-м арест, год тюрьмы, исключение из университета. Потом ссылка в Тулу. Диплом он всё-таки получил — доучился в Дерпте, нынешнем Тарту.
Это был человек с весёлым нравом, любовью к хорошему вину и женскому обществу. Современники описывали его как добродушного, отходчивого, лишённого властных амбиций. Один из князей, наблюдавший его в Крыму уже после революции, вспоминал с нескрываемым удивлением: «Доктор Ульянов сохранил свои свойства и на посту председателя Крымского Совнаркома. Пьянствовал ещё больше, чем прежде, властности не проявлял, но всегда заступался перед чрезвычайкой за всех, за кого его просили».
Он явно не был создан для истории с большой буквы. Или так только казалось.
В годы Первой мировой Дмитрий был мобилизован. Служил ординатором во 2-м Севастопольском военном госпитале, за усердную службу получил орден Святой Анны 3-й степени. После Февральской революции его назначили врачом санатория «Дом каторжан» в Евпатории — места, куда съезжались бывшие политические заключённые, вышедшие на свободу по амнистии Временного правительства.
Вот тогда и появилась она.
Май 1917 года. В приёмном отделении санатория Дмитрий Ульянов увидел молодую женщину. Темноволосая, худая после многих лет сибирской каторги, с почти потухшим взглядом — она плохо видела из-за болезни глаз, развившейся на каторге. Звали её Фейга Ройтблат-Каплан. Знакомым она представлялась как Фанни.
Дмитрий был в Крыму уже шесть лет. Знал всех. И смотрел на людей с врачебным вниманием, без предрассудков.
Что именно произошло дальше — в документах не сохранилось. Десять страниц протоколов допросов Каплан, где, предположительно, речь шла о Крыме и о Дмитрии, были изъяты из дел ещё в советское время. Намеренно ли — вопрос без ответа. Но история дошла через мемуары революционеров и в устных преданиях евпаторийских старожилов.
Известно, что роман был — и бурный. Дмитрий водил Фанни по местным кофейням и погребкам, они ходили в театральную студию Леопольда Сулержицкого, одного из ближайших учеников Станиславского. Он выхлопотал для неё направление к известному специалисту-окулисту Гиршману в Харьков: зрение Каплан можно было восстановить, и он это устроил. Фанни уехала на операцию — и вернулась с почти нормальным зрением.
Дело шло к свадьбе.
Но тут вмешались товарищи по партии. Каплан была эсеркой. А эсеры и большевики в то время уже открыто конкурировали за власть. Товарищи по борьбе давили на неё жёстко: нельзя переходить в лагерь политических конкурентов, нельзя становиться женой брата лидера большевиков. Фанни под этим давлением отступила. Роман оборвался.
Дмитрий переживал так, что горечь заливал крымским вином — и это уже не слухи, а факт, зафиксированный несколькими источниками.
Осенью 1917-го грянула революция. Дмитрий вступил в члены Таврического комитета РСДРП(б), участвовал в боях под Симферополем и Бахчисараем, писал в газету «Таврическая правда». Когда в Крым вошли кайзеровские войска, ушёл в подполье в Евпатории. В боях получил тяжёлое обморожение ног — этому суждено было аукнуться много лет спустя.
А в конце августа 1918-го пришла новость.
Фанни Каплан стреляла в Ленина на заводе Михельсона в Москве. Три выстрела. Два попали в цель. Владимир Ильич выжил, но здоровье его было подорвано — часть последствий ранения преследовала его до самого конца жизни. 3 сентября Каплан расстреляли.
Дмитрий не написал об этом ничего. Ни строчки.
Это молчание — красноречивее любых слов. Можно только догадываться, что происходило внутри человека, который помог восстановить зрение женщине, а та, прозрев, выстрелила в его брата. Слепая Фанни, которую он пожалел. Зрячая Фанни, которую он потерял. И Фанни с пистолетом — уже не та и не другая.
В 1919 году Дмитрий Ульянов стал председателем Совнаркома Крымской Советской Социалистической Республики — фактически первым лицом полуострова. Парадокс: человек без властных амбиций внезапно оказался у власти. Он активно занялся превращением Крыма во всесоюзную здравницу — открытую не только для аристократов, но и для рабочих. В 1921 году его перевели в Москву.
Дмитрий дважды женился. Первый брак с Антониной Нещеретовой распался, когда ему было за сорок. Второй — с Александрой Карповой — принёс дочь Ольгу, которая впоследствии стала доцентом МГУ. Был ещё сын Виктор, рождённый вне брака от медсестры Евдокии Червяковой. Дмитрий Ильич оказался единственным из братьев Ульяновых, кто оставил потомство.
В Москве он работал в Наркомздраве, преподавал, писал воспоминания о Владимире Ильиче вместе с сестрой Марией. После смерти брата стал одним из создателей Центрального музея Ленина. Жил в Горках, пользовался одной из двух электрических инвалидных колясок, купленных некогда для Ленина в Англии.
Это были уже другие времена и другой человек. Обморожение, полученное в крымских боях, постепенно разрушало сосуды. В 1935 году ему ампутировали одну ногу. В 1937-м — вторую.
Он умер 16 июля 1943 года в Горках Ленинских. Шла война. Семья его сына жила там же — в тесноте, неустроенности, в условиях военного времени. Они несколько раз обращались к Сталину с просьбой об улучшении жилья. Добились этого лишь после победы.
Дом в Горках после этого стал полноценным историческим памятником. Тихим и почти забытым.
Дмитрий Ульянов прожил почти семьдесят лет — дольше всех братьев. Он не делал истории, но история делала его. Она свела его с женщиной, которая едва не стала женой, и которая потом едва не стала вдовой его брата.
Большинство историков смотрят на него как на фигуру второго плана. А я всё думаю вот о чём: что именно он чувствовал в то утро, когда узнал имя стрелявшей? И почему за всю оставшуюся жизнь не написал об этом ни слова.
Иногда молчание — это и есть ответ.