— Ты невестка, значит, обязана стиснуть зубы и молчать! Родной брат твоего мужа тонет, а ты о каких-то своих удобствах педалишь! — выплюнула свекровь, перешагивая порог.
— Да у тебя стыда нет, Аня! — взвизгнула Раиса Филипповна, мать мужа, едва переступив порог, так что эхо прокатилось по всему лестничному пролету. — Ты баба или ледышка бесчувственная?!
Анна замерла в коридоре, сжимая в побелевших пальцах упаковку мусорных пакетов. Раиса Филипповна ворвалась стремительно, даже верхней одежды не скинув, не буркнув приветствия, и волокла за собой неподъемный дерматиновый баул, будто не на огонек зашла, а решила навеки остаться.
— Что стряслось-то? — Анна с шумом выдохнула застоявшийся воздух, ощущая, как к горлу подкатывает тугая волна глухого раздражения.
— Стряслось! Еще как стряслось! — гостья громыхнула баулом об пол и истово, размашисто перекрестилась на угол, где у Ани висела абстрактная картина. — Виталик мне всё доложил. Срам-то какой, Аня. Мне за вас обоих краснеть теперь перед всеми соседями!
Из глубины коридора выглянул сам Виталик — взлохмаченный, осунувшийся, в застиранной футболке, понурый как побитый пес. Весь его облик кричал о том, что он мечтает испариться, провалиться сквозь щелястый ламинат.
— Ма, ну только не взрывайся с порога, — просипел он и тут же спрятался обратно в комнату, словно нашкодивший кот.
— Как это «не взрывайся»?! — тут же взвилась та. — Мой сын родного брата оставил без крыши над головой! Брата, Аня! Димка почти на помойке, а ты тут расселась, реснички пудришь, небось!
— Раиса Филипповна, — Аня швырнула пакеты на тумбу, силясь сохранить остатки хладнокровия, хотя связки уже подрагивали, — для начала, я готовила ужин, а не красилась. А во-вторых, никто вашего Диму на мороз не выставлял. Он бугай здоровый, тридцать два года мужику, не пацан сопливый.
— Не пацан, вы послушайте её! А ты бы влезла в его шкуру ненадолго! С должности поперли, за квартиру платить нечем, арендодатель с вещами выставил, куда ему теперь деваться? Ты ж ему, по всем законам, невестка! Семья называется!
Анна стиснула челюсти, медленно опустилась на пуф в прихожей и вонзила в свекровь прямой, неуступчивый взгляд:
— Раиса Филипповна, квартира у нас двушка-распашонка. Метраж сорок пять квадратов. В спальне мы с Виталиком ютимся, а во второй комнате — моя мастерская, столы, лекала, оверлок, отпариватель. Я на дому шью, вы в курсе. Мне развернуться негде, не то что человека поселить…
— Господи боже мой, — перебила её Раиса, заламывая кисти рук в дешевых перстнях, — опять твоя шарманка завелась! Всё тебе не так, всё тебе не эдак. А живому человеку, стало быть, под мостом ночевать самое то, да?
Из спальни опять выплыл Виталик, почесывая небритый подбородок, и промямлил примирительно:
— Ма, давай конструктивно. Аня не против в принципе, просто… надо согласовать нюансы.
— Какие еще нюансы, Виталенька? — Раиса резко крутанулась к сыну, цокая каблуками старомодных сапог. — У вас тахта есть в гостиной?
— Есть тахта, — неуверенно подтвердил тот.
— И весь разговор. Пускай Димка там устроится. Не графское дело — родную кровиночку в кризис кидать.
Анна резко встала, загородив собой проход в комнату. Глаза её сузились.
— Послушайте меня, Раиса Филипповна. Когда вы к нам жалуете, хотя бы эсэмэску кидайте заранее. У нас тут не привокзальный хостел. И уж точно не социальный приют для обездоленных алкоголиков.
— Ой, вот только лекций нам не надо, — скривилась свекровь. — Всё у тебя не по-людски. У людей невестки — свет в окошке, с пирогами встречают. А эта, извините, прям гранитная плита, а не баба.
Анна хватанула ртом воздух, чувствуя, как в висках застучало, и перевела взгляд на мужа:
— Виталик, ты был в курсе, что твой братец планирует к нам перебираться?
Виталик забегал глазками, виновато шмыгнул носом:
— Маменька вчера набрала. Обрисовала, что у него форс-мажор, что надо плечо подставить. Я думал, ты с пониманием…
— С пониманием, — с горькой усмешкой повторила Анна. — То есть опять всё за моей спиной срежиссировали, да? Семейный совет без меня.
Раиса Филипповна тем временем, бесцеремонно стащила боты, деловито прошаркала на кухню и с грохотом распахнула дверцу холодильника.
— Так, супец есть. Славно. Димочке жидкое нужно обязательно, у него гастрит.
— Раиса Филипповна! — взвилась Аня, срываясь на звенящий фальцет. — Вы меня вообще слышите? Я накладываю вето. Я категорически против, чтобы Дмитрий здесь проживал.
— А твоего согласия и не спрашивают, — рубанула та, выгружая на столешницу эмалированную кастрюлю. — Это вопрос родовой, кровный. Ты кто по сути? Жена, приложение к мужу. Стало быть, обязана терпеть и принимать его родню.
Анна почувствовала, как кровь бросилась к щекам. Внутри всё кипело, словно битум в котле. Виталик же стоял, сунув руки в карманы спортивок, и изучал узор на линолеуме.
— Так, значит? — тихо произнесла она, глядя на его макушку. — Молча киваешь?
Виталик дернул плечами:
— А что прикажешь делать? Диман мне брат. У него реальная жопа в жизни.
— У каждого своя жопа! — взорвалась Анна. — Только почему я обязана разгребать чужую ценой собственного психического здоровья?
— Не чужую, — ледяным тоном вклинилась свекровь, зло щурясь. — А братскую. Кровную. Ты, Аннушка, видать, запамятовала, как Виталик тебе сопли вытирал, когда тебя из конторы сократили?
— Я тогда сразу на подработку вышла, а не бока на диване отлеживала! — парировала Анна, чувствуя, как слезы унижения подступают к глазам.
Но её реплика ушла в песок. Раиса уже наяривала на своем дребезжащем телефоне:
— Алло, Димуль? Да, ласточка, всё улажено. Пакуй шмотки. Послезавтра ждем. Да, на маршрутке. Конечно, местечко тебе выделили, не переживай.
Аня рухнула обратно на пуфик. Сил на сопротивление не осталось. Ощущение было, словно её живьем закатали в бетонный пол её собственной квартиры.
Поздним вечером, когда за немытыми окнами сгустился мрак, раздался трезвон. Виталик кинулся открывать. На площадке нарисовался Дмитрий — долговязый, сутулый, с отросшей сальной челкой и скользкой, виновато-наглой ухмылкой. На горбу — армейский сидор, в руке — мятые полиэтиленовые свертки.
— Здорова, семейство, — небрежно кинул он. — Ну, принимайте гостя.
Анна коротко кивнула, не разлепляя губ.
Димка просочился внутрь, по-хозяйски отфутболил кроссовки и покрутил носом.
— О, атмосферненько тут, — выдал он с видом ревизора. — Куда вещички складывать?
— В зале, — сухо процедила Анна. — На диване разложишься.
— Сойдёт для начала, — хмыкнул Димка и мигом принялся вытряхивать из заплечного мешка ноутбук, блок питания, грязные наушники, помятые пачки дешевого табака и пакет вялых бутербродов.
Виталик засуетился, гремя чайником. Мать уже прочно обосновалась за обеденным столом. Анна стояла, прислонившись к дверному наличнику, и наблюдала за этим бедламом, словно смотрела запись чужой, бездарной постановки. Всё происходящее казалось бредовым наваждением.
— Анюта, — позвал Виталик приторно-ласково. — Иди к нам, перекуси.
— Аппетит пропал, — отчеканила она. — У меня стопка неотложных заказов.
Она нырнула в свою мастерскую, заперлась на защелку и до рези в глазах уставилась в стрекочущую машинку, игла которой выбивала чечетку по срезу ткани. Моторика отвлекала, но внутри всё сжималось в тугой комок.
Глухой ночью, пробираясь в потемках на кухню за стаканом воды, она заметила, что в гостиной горит люстра, телевизор ревет, а Димка сидит в семейных трусах, выскребая ложкой остатки консервированной фасоли прямо из жестянки.
— Дима, может, громкость сбавишь, — бесцветно попросила Анна.
— А, не дрыхнешь? — он обернулся, даже не подумав убавить звук. — Да расслабься, я скоро досмотрю, а там вырублю.
— Час ночи, — она из последних сил тушила раздражение.
— Ну и что с того, я же не отбойный молоток включил. Не накручивай себя, — хмыкнул деверь.
Наутро Анну выдернул из тревожного сна грохот чайника и базарный гомон на кухне. Димка с Виталиком бурно обсуждали, где в округе можно взять дешевый разливной пенный напиток. Свекровь колдовала у сковороды.
— Доброе, — сквозь зубы поздоровалась Анна.
— О, кукушка проснулась, — съехидничала Раиса. — Присаживайся, глазунью разогрею.
Анна наливала себе американо, стараясь не фокусировать взгляд на Димке, который в несвежей майке и исподнем развалился на стуле.
— Дим, ты не мог бы хотя бы футболку надеть к завтраку? — не сдержалась она.
— А что, я тебя смущаю? — хрюкнул он. — Не парься, я свой в доску.
Раиса Филипповна ехидно прыснула в кулак:
— Ох уж эта нежная гвардия пошла. Ты что, Аня, шарахаешься, как будто мужика в одних трусах никогда не видела?
Анна громыхнула кружкой о столешницу так, что эмаль жалобно звякнула.
— Может, я и нежная, но мне противно. Это мой дом, не барак.
— Дом у вас общий, — подал голос оживший Виталик, промокая рот полотенцем. — У нас же партнерство.
— Общий? — она стрельнула в него ледяным взглядом. — Витя, жилплощадь по дарственной на мне.
— Ну и что теперь, я тут бесправный жилец? — набычился муж.
— Нет, но... — задохнулась она, не успев договорить.
— Всё, замолкли! — грохнула кулаком по столу Раиса. — Дорвалась до собственности, теперь фасон держишь! Много таких видали. Когда страсть-любовь — так «всё общее», а как близким подсобить — так сразу «метраж мой».
Анна замолчала. В носоглотке предательски засвербило, но она сдержалась.
Она осознала: с этого дурацкого завтрака мир в её жилище закончился. И если сейчас не предпринять контрмер — эта кабала задушит её медленно, но гарантированно.
Она вышла на лоджию и достала из потайного места сигарету, хотя давила эту привычку уже третий год. Смотрела на хмурый двор, на разбухшие от влаги песочницы и серую пелену ноября. В голове пульсировала единственная мысль: «Они меня вытесняют. Планомерно и цинично».
Она с отвращением выщелкнула окурок в мокрую пустоту и прошипела себе под нос:
— Ну нет, голубчики. Этот фокус не проскочит.
Пролетело десять дней — а Анна уже вела обратный отсчёт, словно заложница в осажденной крепости.
Квартира стремительно теряла знакомые очертания, превращаясь в замызганную ночлежку. Вечерами Димка колодой валился на диван, раскидывал по полу прелые портянки, врубал музыкальный канал на предельную громкость. На журнальном столике вечно красовалась импровизированная пепельница из банки, вокруг стояли вонючие кружки с недопитым пивом. Раиса Филипповна наведывалась через сутки — «проконтролировать быт мальчиков». И каждый раз разыгрывала моноспектакль.
— Анечка, ты бы тряпку в руки взяла. Глянь, пылища кругом! У Димочки диатез, ему микробы противопоказаны! — завывала она, стряхивая невидимый сор с ламината.
— Может, вам швабру дать в руки? — сухо парировала Анна.
— Да я ж не в обиду, — немедленно включала защиту свекровь. — Просто констатирую. Хозяйка должна держать гнездо в чистоте. Мужики для такого не созданы, да и не барское это дело.
В такие моменты Анна чувствовала, как внутри лопается какая-то пружина.
Димка, почуяв абсолютную безнаказанность, распустился окончательно.
Как-то в будний полдень она заглянула в зал — а этот оболтус возлежит на подушках, крошит печенье на простыни и тупит в реалити-шоу.
— Дмитрий, — ровно произнесла Анна. — Может, ты посуду за собой хотя бы ополаскивать начнешь?
— Ага, щас, — буркнул он, не поворачивая головы.
— Ты эту мантру уже пятые сутки повторяешь.
— Ну и отлично, значит, и завтра повторю, — осклабился он.
К вечеру Виталик вернулся со смены и угодил прямиком в перепалку.
— Ну что ты опять к человеку докопалась? — обреченно поинтересовался он. — У парня депрессивный эпизод, ему морально тяжко.
— А мне, выходит, легко? — вскипела Анна. — Я ишачу в три смены, кручусь у плиты, драю полы за всеми вами, плачу по квитанциям, а он тут как помещик жизнь прожигает!
— Не гиперболизируй, — сморщился Виталик. — Димка временно. Вот подвернется вакансия — он свалит.
— Временно? Он даже резюме не обновил! — она ткнула пальцем в монитор, где Димка гонял танчики. — Сутками напролет в игры рубится!
Димка развернулся вместе с креслом, скалясь:
— А че мне делать, если рынок труда на дне? Ты не понимаешь, сейчас кризис жесткий.
— Да ты элементарно ленишься! — выкрикнула Анна.
— Ой, завелась, — Димка паясничал, разводя руками. — Типичная тетка: «Ты безработный, ты тунеядец, ты мешаешь».
— Потому что так и есть!
— А может, я в духовном поиске! — сострил он.
— Судя по опустошению холодильника, ты ищешь там, — ядовито съехидничала Анна. — Поразительно, с какой скоростью исчезают продукты.
Виталик грохнул кулаком по обеденному столу:
— Заткнитесь оба! Вы как дети!
— Нет, Витя, — ледяным голосом произнесла Анна. — Я не дитя. Я просто смертельно устала обитать в окружении посторонних, которые искренне верят, что я им по гроб обязана.
Он демонстративно отвернулся, шумно заварил себе чай и заперся в спальне.
На следующие сутки Аня вернулась домой после развоза заказов — и остолбенела от бешенства.
Кухня напоминала зону боевых действий. Гора сальных тарелок, пригоревшая сковорода с ошметками жира. В ведре — переполненная помойка.
На разделочном столе — банка кильки в томате, хлебные корки и просыпанный пепел.
Димка сидел, уткнувшись в экран, и черпал ложкой прямо из кастрюли с макаронами.
— Дима, ты серьезно?! — Аня даже не взвизгнула, а прохрипела это.
— А че такого? Не хотел пачкать лишнюю утварь, — невозмутимо ответил нахлебник.
— Ты в своем уме? Это что за хлев?
— Да успокойся, приберусь попозже, — отмахнулся он.
— Нет, не попозже! Немедленно! — Анна в два шага подскочила, вырвала у него из рук еду и с грохотом скинула в мойку. — Сию секунду!
— Да ты истеричка натуральная, — усмехнулся он. — Из-за тарелок ор поднимаешь.
В этот момент в дверном проеме нарисовался Виталик.
— Что за шум?
— Что за шум?! — Анна крутанулась к нему, указывая на бардак. — Он устроил тут свинюшник! Я не нанималась обстирывать и обихаживать чужого мужика!
— Ну не заводись при мне, — заныл Виталик. — Я после работы, в ушах шумит, хочется дома релакса.
— А где мне взять этот релакс?! — голос Ани сорвался в ультразвук. — Я прихожу в свой угол — и не могу налить себе чаю, потому что вокруг авгиевы конюшни!
Димка поднял на нее маслянистый взгляд и ухмыльнулся:
— Может, ты просто жадная? Делиться не умеешь?
Анна замолчала на полуслове. Резко развернулась, ушла в ванную и села на борт акриловой чаши.
В груди клокотал вулкан. Она не дышала, а пульсировала.
«Я в этой квартире пустое место», — пронеслось в мозгу.
Спустя пару дней опять нагрянула Раиса Филипповна. С бессменным пакетищем.
— Так, Анюта, я вам холодца притащила. Настоящего, с чесночком. Не то, что твои покупные пельмени.
Анна сжала переносицу, силясь не взорваться:
— Спасибо, конечно, но у нас не голодный край.
— У вас всё есть, а как же Димочка? Он худющий, кожа да кости. Надо парня усиленно кормить.
— Да он, прости господи, жуёт круглосуточно! — не выдержала Анна. — Если не доставку суши, то снеки.
— Да ты что несёшь? — возмутилась свекровь. — Он переживает! Ему сейчас не упреки нужны, а терапия!
Анна поставила пакет в холодильник, села, пряча глаза.
— Терапия, — тихо повторила она. — А меня кому поддержать? Я, между прочим, тоже не андроид.
— Ты? — искренне удивилась Раиса. — А тебе-то какая еще поддержка требуется? Муж в наличии, стены есть, машинка строчит. Молись лучше, Анна. Не гневи небеса.
Вечером, когда энергетический вампир наконец покинула квартиру, Анна подошла к Виталику:
— Слушай, нам жизненно необходимо переговорить. Без дураков.
— Про Димку опять? — нахмурился он.
— Про всё. Про нашу семейную агонию. Я на грани.
— Ну ты же знаешь, ему сейчас непросто.
— А мне просто?! — она едва не вскрикнула. — Он обитает здесь, как наследный принц! Ничего полезного не делает, гадит и нагличает!
— Не сгущай краски. Он не нагличает.
— Да ну?! А кто мне вчера заявил, что я «стерва с завышенными требованиями»? Это, по-твоему, адекват?
Виталик спрятал глаза.
— Он не со злобы. Просто вспыльчивый.
— А ты что делал? Традиционно молчал, да?
— Аня, завязывай, — раздраженно отрезал он. — Хочешь — я с ним проведу беседу. Только не устраивай разборок с битьем посуды.
— Разборок? — Анна каркающе рассмеялась. — Витя, я пребываю в персональном филиале ада, и всё, что я делаю — пытаюсь сохранить крышу над головой!
Он повернулся к ней спиной:
— Ты слишком утрируешь.
С каждым новым днем Анна ощущала, как между ней и мужем разверзается ледяная пропасть.
Виталик всё дольше задерживался в гараже, приходил глубоко за полночь, цедил чай молча.
Димка, наоборот, наглел с каждой минутой. Вечерами он стал таскать в зал сомнительных товарищей «побухать», они гоготали так, что у Анны звенело в ушах даже через беруши.
Утром, собираясь на закупку тканей, она лицезрела на кухне горы грязных стопок, липкую поверхность и окурки в раковине.
— Дима, хотя бы пакет с отходами вынеси, — цедила она.
— Ага, бегу и падаю, — отвечал он.
И не двигался с места.
Постепенно Анна перестала даже разговаривать. Просто делала вид, что не видит. Но всё внутри грохотало.
Однажды в выходной она проснулась в семь утра, пошла за водой — и из зала уже доносился гул телевизора. Димка сидел с бутылкой пива.
— Воскресное утро же, — устало сказала она. — Может, хоть в выходной без возлияний?
— Без чего? — ухмыльнулся он. — Без релакса? А ты что, ярая трезвенница?
— Я против того, чтобы моя квартира пропахла пивнушкой.
— В твоей квартире, — передразнил он. — Ох, началось. Знаем мы таких мадам. Всё «моё, моё, моё»…
— Потому что так и есть, Дима. Я приобрела её на свои кровные, не ты, не твой брат, не ваша мамаша. Я.
— И что с того, — он пожал плечами. — Ты теперь супруга Виталика, значит, у вас равные доли.
В этот миг Анна поняла, что ещё секунда — и она вцепится ему в волосы.
— Покинь квартиру, — произнесла она на выдохе, но очень внятно.
— Чего?
— Покинь. Просто уйди.
— Ты вообще ку-ку?
— Нет. Я просто не желаю больше тебя здесь лицезреть.
Димка вскочил, ринулся к спальне:
— Виталя! — заорал он. — Подъем, тревога!
Виталик вывалился в проход, сонный, опухший.
— Что опять?
— Твоя половина гонит меня взашей.
Виталик посмотрел на Анну:
— Это правда?
— Да.
— Аня, заканчивай. Это уже перебор.
— Нет. Это ты заканчиваешь молчать, когда надо орать.
Димка фыркнул, налил себе чай и вернулся к дивану.
Анна стояла, сверля Виталика взглядом. Между ними будто наросла прозрачная, но непробиваемая перегородка.
— Я тебя теряю, — тихо сказала она. — Раньше ты был мужиком.
— Просто устал, Ань. От вечного негатива, от претензий.
— А я устала быть обслуживающим персоналом.
Она ушла в мастерскую и заперлась на ключ.
К вечеру зарядил ледяной ливень. Тяжелый ноябрьский поток. Анна сидела у окна с остывшим чаем, смотрела на улицу, где голые тополя скребли ветвями по мокрому асфальту.
В коридоре послышалось ржание — вернулись Диман с Виталиком. Судя по заплетающимся голосам, из рюмочной.
— Аня! — гаркнул Виталик. — Мы чебуреков купили, давай к столу!
— Спасибо, нет, — отозвалась она.
— Ну и дура! — вякнул Димка. — А то твоя овсянка уже в печенках сидит!
Она встала, прижалась лбом к дверному проему.
Слышала, как они смеются, как гремит посуда, как открывается очередная бутылка.
«Это мой дом, — стучало в мыслях. — Но я здесь словно невидимка. Чужая в собственных комнатах».
Пронеслась ещё одна мучительная неделя.
Жилье будто дышало вместе с Аней — надсадно и хрипло. Поселился в нём холод — не сезонный, а душевный. Стынь между людьми.
Димка уже отбросил даже видимость поиска работы. Спал до обеда, к вечеру садился за игры, а под утро пил. Виталик делал вид, что катастрофы нет.
Анна перестала транслировать мысли вслух. Просто действовала на автомате.
С утра — кройка.
В обед — примерка.
Вечером — домой, где въелся запах перегара, дешевого масла и обреченности.
В пятницу она приехала раньше. На кухне было подозрительно тихо. Но из гостиной доносились тяжелые басы.
Димка и пара его грязных приятелей. Стекло, закусь, смех.
На ковролине — опечатки грязной подошвы.
— Дима! — голос Ани взвился до крика. — Это что за вечеринка?!
— Расслабляемся! — проорал он, перекрикивая музыку. — Пятница же!
— К себе езжай расслабляться!
— А я и так у себя! — хохотнул он.
Анна подскочила к ресиверу и выдернула шнур питания.
— Вон отсюда, — произнесла она звенящим шёпотом. — Оба на выход.
— О, драматургия пошла, — заметил приятель Димки. — Что, мать семейства не разрешила?
Грянул дружный гогот.
— Вон, я сказала. — Аня возвысила тон. — Из моего дома!
— Ты че, совсем рамсы попутала? — Димка поднялся, нависая. — Это теперь и мой дом тоже.
— Нет. — Аня глядела ему в зрачки. — Это мой дом.
— А Виталя, думаю, по-другому считает, — злорадно бросил он.
— Тогда пусть Виталя решает, где он спит — здесь или с тобой под мостом!
Димка приблизился, в его глазах заплескалась мутная агрессия.
— Ты на кого батон крошишь?
Анна не дрогнула.
— На того, кто сидит на моей шее и считает себя вправе мне дерзить.
Он уже раззявил пасть для ответа, но в эту секунду входная дверь бухнула — заявился Виталик. Увидел расстановку сил и замер.
— Что за митинг?
— Твоя супруга нас депортирует, — выдал Димка.
— Потому что вы устроили в моём доме бардак и ведете себя как… — Анна не договорила, задохнувшись от бешенства.
Виталик потер виски:
— Господи, да вы меня оба заколебали. Аня, ну нельзя так с родственником. Он же не абы кто!
— Он — не абы кто, но и не собственник! — взорвалась она. — А ты — молчишь, как рыба об лед!
— Я просто не хочу базара!
— А я не хочу прозябать в хаосе!
Димка ухмыльнулся:
— Вот и вали на все четыре стороны. Никто не вяжет.
Эта фраза сработала как спусковой крючок.
Анна будто остекленела. Медленно повернулась к Виталику:
— Ты расслышал?
Он безмолвствовал.
— Ты хоть что-то промолвишь?
— Аня… — затянул он. — Ну ты ж видишь, у него черная полоса.
— Черная полоса?! — она издала смешок — отрывистый, нервный. — А у меня, выходит, вечный фейерверк, да?
Димка фыркнул, взял стеклянную тару со стола.
— Я покурить. А вы тут кухонный менеджмент налаживайте.
Приятели потянулись за ним, оставив после себя шлейф зловония и грязные разводы.
Анна осталась посреди комнаты, глядя на мужа.
— Знаешь, что самое убийственное? — произнесла она почти беззвучно. — Не то, что он так поступает. А то, что ты его вечно покрываешь. Как адвокат.
Виталик уткнулся в пол:
— Он мне брат.
— А я тебе кто?
— Жена, разумеется.
— Нет, Витя. Для тебя я — функция. Комфортный реквизит, чтобы не ощущать себя виноватым.
Он дернулся что-то сказать, но она уже ушла.
Спустя час, пока мужики опять гоготали на кухне, Анна молча собрала дорожный чемодан.
Выгребла самое ценное — документы, закройные выкройки, пару удобных вещей.
Сборы прошли буднично, словно она давно ждала этого мига.
Она задержалась у зеркала в коридоре.
Стекло отражало изможденное, но спокойное лицо. Ни истерики, ни колебаний. Только ледяная решимость.
Виталик вынырнул из кухни, увидел поклажу.
— Ты что, сваливаешь?
— Да.
— На какой адрес?
— Не важно. К Наташке, к родителям. Подальше отсюда.
— Аня, ты что, разум потеряла? Из-за Димки?
— Нет, Витя. Из-за тебя.
— Но я же…
— Ты — ноль. Ты просто попустительствовал всему этому разложению.
Он сделал неловкий шаг:
— Я обожаю тебя, Аня.
— Может, и обожаешь. Только вот уважать перестал.
Она накинула пальто, закинула ремень сумки на плечо.
— Пока не дергай, — тихо попросила она. — Мне нужна передышка.
И выскользнула.
Она шагала по стылой улице под моросящей взвесью.
Мегаполис отсвечивал сырыми парапетами, мокрой брусчаткой и режущим ветром.
Каждый шаг отстукивал в грудной клетке — гулко, но легко.
Будто скинула с позвоночника бетонную плиту.
В мыслях крутились обрывки баталий, взаимных уколов, пьяного смеха. Всё то, что вдруг стало далеким, словно из чужой судьбы.
«А ведь это мой дом, — подумала Анна. — Я вбухала в него здоровье, нервы, бессонницу. И позволила сделать из него проходной двор».
Она добралась до эстакады, замерла. Ветер хлестал по щекам, морось заливала воротник.
И внезапно наступил штиль.
Опустошенность — но умиротворяющая.
Как будто в первый раз за долгую вечность она смогла сделать полный вдох.
Минула неделя.
Анна гостила у подруги Наташи — в крохотной, но чистенькой квартирке с панорамой на сквер.
Вечерами они гоняли чаи, трепались ни о чем, пересматривали старый арт-хаус. Иногда Анна ловила себя на мысли, что впервые за долгие месяцы — смеется искренне, а не натужно.
Однажды на мессенджер прилетело сообщение от Виталика.
Виталик: Аня, я выпроводил Димку. Прости, что довел до ручки.
Виталик: Возвращайся. Без тебя всё вымерло.
Она долго гипнотизировала экран. Пальцы лежали на сенсоре, но строчка ответа оставалась пустой.
Потом она заблокировала трубку и вышла на лоджию.
Вечер дышал влажной листвой и выхлопными газами.
«Дом — это не перекрытия», — подумала она. «Это там, где тебя не глушат. Где не надо оправдываться за сам факт своего бытия».
Она улыбнулась — мягко, без надрыва.
И осознала: отката не будет.
Спустя месяц Анна арендовала скромную студию в кирпичном доме.
Сама выбрала портьеры, вкрутила лампочки, расставила горшки с зеленью.
Каждое утро начинала с турки и звонкой тишины.
Иногда, просыпаясь, она по инерции прислушивалась — не раздастся ли топот, звон стекла, укор.
Но стояла тишина.
Обволакивающая. Подлинная.
Она не знала, что будет завтра. Может, бракоразводный процесс, может, новая глава. Но теперь она знала наверняка: ужаснее, чем сгинуть среди родственников, может быть только согласие на это.
Конец.