Рассказ.Глава 7.
Зима в тот год пришла не постепенно, с тихими снежками и легкими заморозками, а обрушилась на тайгу сразу — яростно, властно, как разгневанный зверь. За одну ночь небо просыпалось ледяной крупой, ветер сорвался с севера и понес над лесом густые, плотные облака снега, и к утру все вокруг преобразилось. Избы утонули в сугробах по самые окна, деревья согнулись под тяжестью белых шапок, и тайга замерла в ледяном молчании, как зачарованная.
Тоня проснулась оттого, что в избе стало удивительно тихо. Даже печь, обычно потрескивающая по утрам, сегодня гудела ровно, приглушенно, и снаружи не доносилось ни звука — только глухая, давящая тишина, какая бывает только после большого снегопада. Она осторожно приподнялась, глянула в люльку, где спал Игнат, — малыш мирно посапывал, надув губки, — и подошла к окну.
Мир исчез. Вместо леса, знакомого и родного, за стеклом расстилалась белая, слепящая пустота. Снег лежал толстым, ровным слоем на всем, что было видно, и только верхушки самых высоких сосен чернели на этом фоне, как застывшие свечи. Дорожку к ручью занесло полностью, и даже крыльцо, которое вчера еще виднелось, теперь было скрыто под сугробом, поднявшимся почти до самого порога.
— Ну и зима, — раздался за спиной хриплый голос Макара. Старик уже встал и сидел у печи, грея руки над огнем. — Давно такой не было. Лютой будет.
— Выживем, дедушка, — ответила Тоня, поворачиваясь к нему с улыбкой. — Мы теперь большие, запасов много. Тепло есть.
Макар кивнул, но в глазах его мелькнула тревога.
— Тепло — да. А вот дров надо много. И снег такой глубокий, что до леса не добраться. Хорошо, что Прохор с Петром заранее нарубили, а то бы беда.
Из соседней комнаты послышались шаги. Прохор и Настасья уже поднялись, и слышно было, как женщина хлопочет у печи — ставит чайник, что-то помешивает. Тоня прислушалась. Голос Настасьи был тихим, но в нем слышалась удивительная теплота, какой не было еще месяц назад, когда она только пришла, изможденная и испуганная. Теперь она по-хозяйски распоряжалась на кухне, и Тоня чувствовала, как в избе стало уютнее с ее появлением.
— Тоня, дочка, иди завтракать, — позвал Прохор. — Глафира уже с Петром здесь, все собрались. Сегодня будем чистить снег, прокладывать тропу.
За столом собрались все. Настасья сидела рядом с Прохором, и когда он наливал ей чай, она благодарно касалась его руки. Тоня заметила, как отец смотрит на нее — мягко, по-особенному, как в молодости смотрел на мать. И сердце ее сжалось от радости и легкой грусти: мать ушла, но отец нашел утешение. И она была этому рада.
Алена, пригревшаяся у печи рядом с Андрейкой, смотрела на Прохора с той преданностью, которая бывает только у детей, нашедших защиту. Она еще не называла его отцом — стеснялась, наверное, — но когда он заговаривал с ней, ее глаза загорались. И каждый вечер, перед сном, она ждала, когда он подойдет, потреплет ее по голове и скажет: «Спи, дочка, я здесь».
Настасья, глядя на это, иногда плакала по ночам — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Но это были слезы облегчения, слезы благодарности за то, что они с дочкой больше не одни.
*****
Зима была суровой. Морозы под сорок градусов, метели, завывающие по три дня, и снег, который не таял даже в полдень, когда солнце поднималось над верхушками сосен. Но в избе было тепло. Печь, которую Прохор сложил своими руками, держала жар долго, и все ходили в одних рубахах, не чувствуя холода.
Степан и Петр каждое утро уходили расчищать тропу к сараю, где стояли дрова. Работали до обеда, потом возвращались красные, заиндевевшие, но довольные. Глафира кормила их горячим супом, и они, отогревшись, снова выходили — проверять капканы, которые ставили еще с осени.
Однажды, в середине декабря, когда мороз был особенно лютым и даже в избе, у самой печи, дышать было холодновато, Прохор собрал всех за столом. Лицо его было серьезным, и Тоня сразу поняла: случилось что-то важное.
— Я хочу вам сказать, — начал он, обводя взглядом собравшихся. — Мы с Настасьей... мы решили, что она и Алена останутся с нами навсегда. Я уже говорил об этом, но теперь я хочу, чтобы все знали: они — наша семья. И если Господь даст, мы будем жить вместе, как жили до этого.
Он замолчал, и в избе повисла тишина. Настасья сидела, опустив глаза, но на лице ее была улыбка — такая светлая, что у всех потеплело на душе.
— Мы рады, отец, — сказала Тоня, подходя к нему. — Мы все рады. Ты заслужил счастье.
Прохор обнял дочь, и в этом объятии было столько силы и нежности, что она почти заплакала.
— Ты хорошая, дочка, — прошептал он. — Я горжусь тобой.
Алена, услышав его слова, вдруг вскочила и, подбежав к Прохору, обхватила его за талию.
— Папа! — крикнула она звонко, так, что все замерли. — Папа, я люблю тебя!
И она заплакала — от радости, от того, что наконец произнесла это слово, которое носила в себе все эти дни.
Прохор опустился на колени, обнял девочку и прижал к себе. На глазах его блестели слезы, хотя он старался их скрыть.
— И я тебя люблю, доченька, — сказал он. — Сильно люблю.
В избе стало тепло, как никогда. Все обнимались, смеялись, и даже старый Макар, пряча слезы, ворчал:
— Ну, будет вам. Растревожили старика. Лучше дайте чаю горячего.
Но он тоже улыбался, и в глазах его светилась радость за тех, кто обрел семью.
*****
Зима тянулась, но в избе было не скучно. Дни были короткими, темными, но они проходили в работе и разговорах. Женщины пряли, шили, готовили, мужчины чинили снаряжение, мастерили что-то нужное. Вечерами все собирались у печи, и Макар, главный сказочник, рассказывал истории.
Он рассказывал о том, как жили в тайге староверы, как они строили свои скиты и хранили веру, как прятались от гонений и жили по своим законам. Он рассказывал о медведях и волках, о духах леса, которые помогают добрым и наказывают злых, о том, как тайга лечит и как она забирает тех, кто не почитает ее.
— Тайга — она живая, — говорил Макар, глядя на огонь. — И если ты ее уважаешь, она будет кормить тебя и греть. А если обидишь — уйдет от тебя, и ты пропадешь. Мы, люди, должны быть ей благодарны за то, что она дала нам приют.
Тоня слушала, и в душе ее росла та особая мудрость, которую можно найти только в таких местах — в тишине, в покое, вдали от людской суеты. Она училась быть частью этого мира — не бороться с ним, а жить с ним в согласии. И каждый день приносил ей новые открытия: как читать следы на снегу, как угадывать погоду по поведению зверей, как беречь тепло и запасы.
****
Ближе к Рождеству случилось событие, которое всех обрадовало. Тоня заметила, что Настасья стала какой-то тихой, задумчивой, часто прикладывала руку к животу и улыбалась чему-то своему. Она не решалась спросить, боялась ошибиться. Но однажды, когда они остались вдвоем в избе, Настасья сама сказала:
— Тоня... я, кажется, жду ребенка. От Прохора.
Тоня замерла. Потом на ее лице расплылась такая широкая, счастливая улыбка, что Настасья, глядя на нее, тоже улыбнулась.
— Это правда? — переспросила Тоня. — Вы уверены?
— Уверена, — кивнула Настасья. — Уже два месяца, как нет... ну, ты понимаешь. И я чувствую. Все как в прошлый раз, с Аленой.
Тоня обняла ее, чувствуя, как от этой женщины исходит такое же счастье, какое она испытывала сама, когда ждала Игната.
— Это замечательно, — шепнула она. — Отец будет так рад. Мы все будем рады.
Вечером, когда все собрались за столом, Настасья, смущаясь, сказала:
— У нас будет еще один ребенок.
В избе повисла тишина. Прохор, который сидел рядом с ней, сначала не понял, потом посмотрел на нее, перевел взгляд на ее живот и побледнел.
— Что? — переспросил он. — Ты серьезно?
Она кивнула, и слезы блеснули на ее ресницах.
Прохор поднялся, обнял ее, прижал к себе, и Тоня видела, как его плечи дрожат — от волнения, от радости, от неверия в то, что жизнь дарит ему еще один шанс.
— Господи, — прошептал он. — Спасибо Тебе. Спасибо за все.
Макар, сидевший у печи, одобрительно закивал.
— Молодцы, молодцы. Так и надо. Дом, полный детей, — это счастье. Будет кому тайгу продолжать.
Алена подбежала к матери, обняла ее за ноги.
— Мама, у меня будет братик? — спросила она. — Или сестричка?
— Не знаю, доченька, — улыбнулась Настасья. — Но мы будем любить его, как тебя.
Девочка захлопала в ладоши, и все засмеялись. И в этом смехе, в этих улыбках, в свете печи, отражающемся на лицах, было столько надежды, что Тоня чувствовала: они не просто выживают. Они живут. Настоящей, полной жизнью, в которой есть место и горю, и радости, и новым начинаниям.
*****
Рождество они встретили как всегда — с молитвой, с зажженной свечой, которую принес Макар, с тихой благодарностью за то, что они есть друг у друга. Настасья испекла пироги по своему, иркутскому рецепту, и все нахваливали ее стряпню. Алена и Андрейка играли у печи, и Игнат, проснувшись, смотрел на них широко открытыми глазами, словно пытаясь понять, что за шум и веселье вокруг.
После ужина Прохор встал, взял кружку с чаем и сказал:
— Я хочу выпить за всех нас. За то, что мы здесь, что мы вместе. За тех, кто нас покинул — за Харитину, за ваших родных, Настасья, за всех, кого нет с нами. И за тех, кто еще придет. Пусть этот огонь никогда не угасает.
Все подняли кружки, и в избе воцарилась та особенная, светлая тишина, которая бывает только в такие вечера — когда все говорят одно и то же, без слов.
А за окнами выла метель, но никто ее не боялся. Потому что внутри, у печи, было тепло. Была семья. Была жизнь.
Новый год пришел незаметно. Снегопады сменились ясными, морозными днями, и тайга засияла в ледяном убранстве, ослепительная и прекрасная. Настасья, несмотря на беременность, работала наравне с женщинами, но Тоня и Глафира старались оберегать ее, не давали тяжелого. Степан и Петр рубили дрова, чтобы запасов хватило на всю зиму, и в сарае уже выросла гора поленьев — аккуратная, просмоленная, надежная.
Однажды, в середине января, Прохор и Настасья, оставив Алену с Глафирой, пошли в лес — проведать старые капканы. День был морозным, но ясным, и солнце, отражаясь в снегу, слепило глаза. Они шли по тропинке, которую Прохор протоптал в снегу, и тишина вокруг была такой глубокой, что слышно было каждое их дыхание.
— Знаешь, — сказала Настасья, ступая след в след за ним. — Я иногда просыпаюсь и думаю: не сон ли это? Что я просто сплю, и сейчас проснусь в холодном, грязном вагоне, и все будет по-старому.
Прохор остановился, обернулся к ней.
— Это не сон, — сказал он, беря ее за руку. — Это явь. Ты здесь, я здесь. Мы вместе. И никто нас не разлучит.
Она улыбнулась, и в глазах ее блеснули слезы.
— Я никогда не думала, что буду счастлива снова. А теперь — счастлива. Спасибо тебе.
Он привлек ее к себе, обнял, и они стояли так, среди заснеженной тайги, обнявшись, и ветер, дувший с севера, казался им теплым.
— Это ты меня благодари, — сказал он. — За то, что пришла в мою жизнь. Я уже думал, что буду один до конца дней. А ты — ты подарила мне надежду. И ребенка. И дочку. Я буду любить вас, Настасья, все три жизни, которые мне даны.
Она прильнула к нему, и в этом объятии было все — и прошлое, и настоящее, и будущее, которое они строили вместе.
*****
В январе случилось еще одно событие, которое всех взволновало. Макар, старый и мудрый, вдруг занемог.
Он слег с лихорадкой, и Тоня, впервые за долгое время, почувствовала страх. Макар был душой их маленького поселения, его памятью и мудростью. Без него мир казался бы пустым.
Они уложили его на лежанку, и Тоня с Глафирой поили его отварами, ставили компрессы. Настасья, несмотря на свое положение, сидела рядом, держала старика за руку и что-то шептала — молитву, наверное.
Макар лежал с закрытыми глазами, и дыхание его было слабым, но он иногда открывал глаза и смотрел на них — с такой теплотой, что у всех сжималось сердце.
— Не помирай, дедушка, — просила Тоня. — Ты еще нужен нам.
— Ну, — прохрипел он, — не сегодня. Я еще поживу. Детей надо на ноги поставить, внукам сказки рассказать. Успею.
И он действительно пошел на поправку. Через несколько дней жар спал, и Макар, еще слабый, но уже улыбающийся, сидел у печи и снова говорил свои мудрые речи.
— Живуч я, — говорил он. — Тайга не отпускает. Значит, еще не пришло время.
Все облегченно вздохнули. И Тоня поняла: они — не просто группа людей, сбежавших от преследований. Они — община. Семья. И сила их в том, что они вместе.
*****
Февраль принес оттепель. Снег начал оседать, и с крыш зазвенела капель — первый, робкий звон, который возвещал о приближении весны. Дни стали длиннее, и солнце, поднимаясь выше, начинало пригревать по-настоящему. В лесу, под снегом, уже слышалась возня — просыпались звери, искали корм, готовились к новой жизни.
Тоня стояла на крыльце, держа Игната на руках, и смотрела, как тает снег. Весна была близко. Еще немного — и они войдут в новый круг, с новыми надеждами, с новыми испытаниями, с новой жизнью, которая уже стучалась в их дом.
— Слышишь, сынок? — сказала она, обращаясь к младенцу. — Весна идет. Скоро будет тепло. Мы будем сажать огород, и ты подрастешь, увидишь, как цветет тайга.
Игнат улыбнулся — уже осознанно, глядя на мать, — и протянул ручонки к солнцу.
А Тоня, глядя на него, чувствовала, как в душе ее расцветает та же весна — светлая, теплая, вечная. И она знала: их ждет еще много дней, много забот, много радостей. Но они справятся. Потому что они вместе.
****
Весна набирала силу с каждым днем. Снег таял стремительно, обнажая черную, влажную землю, которая пахла так сильно и так сладко, что кружилась голова. По ручьям шумела вода, и по ночам слышалось, как где-то в лесу лопаются набухшие почки, словно тайга вздыхала, пробуждаясь от долгого сна.
Игнат привыкал к новой жизни. Первые дни он много спал, набираясь сил после долгого пути, но потом, отдохнув, начал помогать по хозяйству. Степан и Петр учили его таежным премудростям: как ставить капканы, как разводить огонь в сырую погоду, как находить дорогу по приметам. Игнат оказался смышленым учеником — городская закалка не помешала ему быстро освоиться в лесу. Руки его, привыкшие к фабричным станкам, быстро учились обращаться с топором и ножом.
— Хороший из тебя охотник будет, — сказал однажды Макар, глядя, как Игнат ловко разделал зайца. — Есть в тебе таежная жилка. Видно, кровь отцовская.
Игнат улыбнулся, вытирая руки о траву.
— Я еще многому должен научиться, дедушка. Ты меня учи.
— Научу, — кивнул старик. — Всему, что знаю. А знаю я немало. Ты, главное, слушай и запоминай.
Тоня часто наблюдала за братом и замечала, как он меняется. Уходит та напряженность, которая была в нем в первые дни, исчезает тень вины, которая лежала на его лице. Он начал улыбаться, и в его смехе, когда он играл с Андрейкой и маленьким Игнатом, слышалась та же легкость, что и в детстве.
Однажды, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат, Тоня спросила:
— Ты счастлив?
Игнат помолчал, потом кивнул.
— Да, Тоня. Счастлив. Я боялся, что никогда не найду вас. И когда нашел — будто заново родился. Здесь, в этой тайге, я чувствую себя свободным. Здесь нет страха. Только жизнь.
— Она суровая, — ответила Тоня. — Но она — наша.
— Да, — согласился Игнат. — И я готов принять ее.
****
Май пришел с теплом и дождями.
Трава вымахала по колено, на опушках зацвела черемуха, и воздух наполнился ее горьковатым, сладким ароматом. Тоня и Глафира копали грядки, сажали картофель, лук, морковь — все, что могло пригодиться зимой. Настасья, несмотря на свой срок, тоже помогала, но Тоня старалась не давать ей тяжелой работы.
— Сиди, отдыхай, — говорила она. — Ты скоро родишь, тебе нельзя перетруждаться.
— Я не стеклянная, — смеялась Настасья. — Я в тайге рожала, и ничего. Крепкая я.
Но Прохор, услышав эти разговоры, строго смотрел на жену.
— Слушайся дочку, — говорил он. — Я не хочу рисковать ни тобой, ни ребенком.
И Настасья, вздыхая, садилась на лавку, брала в руки шитье и наблюдала, как женщины хлопочут.
Алена и Андрейка теперь были неразлучны. Они бегали по двору, играли в прятки, собирали цветы. Маленький Игнат, уже сидевший уверенно, следил за ними широко открытыми глазами и тянул ручонки, когда они пробегали мимо. Алена часто подбегала к нему, щекотала его, и он заливался звонким смехом, который разносился по всей округе.
Игнат-старший привязался к малышу неожиданно сильно. Он часто носил его на руках, пел ему какие-то песни, которые, как оказалось, знал с детства. Тоня смотрела на них и думала: как хорошо, что они нашли друг друга. Дядя и племянник — теперь они были неразлучны.
В конце мая, когда ночи стали совсем теплыми и на небе зажглась молодая луна, Настасья проснулась среди ночи от боли. Она не вскрикнула, но Прохор, чуткий как всегда, сразу поднялся.
— Что? — спросил он, зажигая свечу. — Настасья, что с тобой?
— Кажется, начинается, — выдохнула она. — Позови Тоню, Глафиру...
Прохор выбежал из комнаты, и в избе началась суета, которую уже знали по рождению маленького Игната. Тоня и Глафира, привычные к этим делам, быстро разожгли печь, нагрели воды. Глафира уложила Настасью на лежанку, а Тоня взяла чистые тряпки.
— Дыши, Настасья, — говорила она. — Все будет хорошо. Ты сильная.
Степан увел Игната и детей в другую комнату, чтобы не мешать. Прохор сидел у изголовья жены, держа ее руку, и она сжимала его пальцы так сильно, что они побелели.
Роды были тяжелыми, долгими. Но к утру, когда первые лучи солнца озарили тайгу, в избе раздался крик нового человека.
— Девочка! — воскликнула Глафира, поднимая младенца. — У тебя дочка, Настасья!
Настасья упала на подушки, обессиленная, но улыбающаяся. Прохор взял дочь на руки — крошечную, сморщенную, с тоненькими пальчиками, — и слезы потекли по его лицу.
— Настя, — прошептал он, глядя на жену. — Спасибо. Спасибо тебе.
Он положил ребенка на грудь матери, и девочка, почувствовав тепло, причмокнула губами. Настасья погладила ее по голове.
— Как назовем ее? — спросила она.
Прохор подумал, потом посмотрел на дочь.
— Харитиной, — сказал он. — В честь моей первой жены. Она была доброй и мудрой. Пусть и наша дочка будет такой.
Настасья улыбнулась сквозь слезы.
— Хорошее имя. Харитина. Пусть будет так.
В комнату вбежала Алена. Она, проснувшись, услышала крик ребенка и теперь, бледная от волнения, подошла к матери.
— Мама, — спросила она. — У меня есть сестра?
— Да, доченька, — ответила Настасья. — У тебя есть сестра. Ее зовут Харитина.
Алена осторожно, почтительно протянула палец и коснулась крошечной ручки сестры. Малышка сжала ее пальчик, и Алена ахнула.
— Она такая маленькая! — воскликнула она. — Я буду ее любить! Я буду о ней заботиться!
Тоня, стоявшая у печи, вытирала слезы. Она смотрела на отца, на Настасью, на Алену, на крошечную Харитину, и чувствовала, как мир становится все больше, все полнее. Еще одна жизнь. Еще одна частица их семьи.
В избе теперь стало тесновато, но от этого тесноты было только теплее. Игнат-старший, глядя на все это, сказал однажды:
— Надо строить еще одну избу. Места всем не хватит.
Прохор кивнул.
— Ты прав, сын. Давай вместе. Весна в самом разгаре, лето впереди. Успеем.
И они начали строить. Выбрали место на холме, недалеко от старой избы, чтобы быть рядом, но не мешать друг другу. Степан и Петр помогали, и уже через неделю первые бревна легли на фундамент.
Игнат работал не покладая рук. Он чувствовал, что строит не просто дом — он строит свою жизнь. Ту жизнь, которую потерял в городе, которую искал в тайге. Теперь она обретала форму — деревянную, смолистую, настоящую.
Июнь выдался теплым, солнечным. В тайге созревала земляника, и Тоня с Глафирой ходили по полянам, собирая сладкие ягоды. Они брали с собой детей, и Андрейка с Аленой носились по траве, размахивая корзинками.
Маленький Игнат сидел в траве и тянул руки к цветам, а Харитина, самая маленькая, спала в люльке, подвешенной к ветке старой сосны.
— Как хорошо, — сказала Глафира, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Никакой суеты, никаких порядков. Только лес, солнце и мы.
— Да, — отозвалась Тоня. — Мы нашли свой рай.
Она посмотрела на небо. Облака плыли медленно, белые и пушистые. Где-то там, за ними, была мать. Она смотрела на них, радовалась.
Тоня вспомнила ту зиму, когда они бежали через болото, холодные и голодные. Она вспомнила, как отец тащил их через метель, как Макар вел их по заснеженной тайге. Сколько всего было. Сколько боли, сколько страха.
А теперь — теперь они строят новый дом. Рожают детей. Живут.
Она подошла к люльке, где спала маленькая Харитина, и поправила одеяло. Девочка улыбнулась во сне, и Тоня улыбнулась в ответ.
— Расти, маленькая, — прошептала она. — Расти, будь счастливой. Ты родилась в хорошем месте. Ты родилась дома.
К концу июня новая изба была готова.
Игнат поселился в ней, но каждый день приходил к ним — завтракал, обедал, ужинал. Он стал частью большой семьи, и все привыкли к нему.
Однажды, когда все сидели за столом, Макар, хитро прищурившись, сказал:
— Игнат, парень ты молодой, красивый. А невеста тебе не нужна?
Игнат смутился, покраснел.
— Дедушка, какие невесты? Я только обжился.
— А ты думай, — настаивал Макар. — Тайга большая. Может, и еще найдутся беглые, как мы. А ты, глядишь, и встретишь свою судьбу.
Игнат засмеялся, но в глазах его мелькнула легкая задумчивость. Может быть, Макар и прав. Может быть, его судьба еще впереди.
Но это было потом. А пока он наслаждался тем, что есть: семьей, теплом, работой, которая приносила радость.
****
Лето было в самом разгаре. Дни стояли длинные, жаркие, и тайга гудела от жизни. Птицы пели, звери бродили, и даже медведи, которые иногда выходили к ручью, не казались такими уж опасными — они просто жили своей жизнью, как и они.
Тоня часто выходила на холм, откуда был виден весь лес. Она смотрела на бескрайнее море зелени, на небо, на облака, и чувствовала, как ее душа наполняется чем-то огромным и светлым.
Она думала о том, как изменилась ее жизнь. Как она научилась быть сильной, как научилась верить в себя и в тех, кто рядом. Как она научилась любить этот мир — суровый, несправедливый, но такой живой и настоящий.
Она знала, что впереди еще много испытаний. Зима, холод, нехватка еды. Но она знала и другое: они справятся. Потому что они — Ноевы. Потому что они вместе.
И когда она смотрела на тайгу, она видела не врага, а друга. Дом. Колыбель их новой жизни.
— Мы выживем, — прошептала она. — Мы уже выжили.
И ветер, как будто услышав ее, прошелестел по кронам, унося эти слова высоко-высоко, к звездам.
*****
Осень того года выдалась тревожной. Что-то изменилось в тайге — птицы улетали раньше обычного, звери уходили глубже в чащу, и даже ветер, обычно шумный и живой, стал каким-то настороженным, словно принюхивался к чему-то чужому. Макар, старый и мудрый, хмурился всё чаще, сидя у печи.
— Не к добру это, — говорил он, помешивая угли. — Чую я беду. Что-то приближается.
Тоня отмахивалась, но в душе тревога росла. Игнат, который жил теперь один в своей избе, тоже стал замкнутым, часто уходил в лес и возвращался только к вечеру. Тоня знала, что он тоскует по городу, по той, кого оставил там — Зинаиде, девушке, с которой он был помолвлен до самого побега. Он не рассказывал о ней, но Тоня видела, как он иногда смотрит на запад, туда, где осталась его прошлая жизнь.
— Ты думаешь о ней? — спросила она однажды, когда они сидели на крыльце.
Игнат не ответил, только сжал зубы. Потом тихо сказал:
— Я не знаю, жива ли она. Может, её уже сослали, может, расстреляли. А я здесь, как трус, прячусь. Не могу простить себе, что оставил её.
— Ты спас свою жизнь, — возразила Тоня. — Если бы ты остался — погиб бы. Она бы этого не хотела.
— Я знаю, — ответил он, и голос его дрогнул. — Но легче не становится.
Они замолчали. Осенний ветер шелестел в кронах, и где-то далеко, за лесом, уже чувствовалось дыхание зимы.
В конце октября, когда первые снежинки уже кружились в воздухе, случилось то, чего они боялись всё это время. Игнат, Степан и Петр ушли на охоту и наткнулись на следы — не звериные, человеческие. Группа людей, человек десять, шла по лесу, оставляя глубокие, уверенные следы. У них были сапоги, оружие, они двигались к их поселению.
— Власти, — прошептал Петр, побледнев. — Нашли нас.
Степан сжал лук.
— Надо предупредить остальных. Им нужна наша голова, Прохора — в первую очередь.
Они бежали через лес, не чувствуя ни холода, ни усталости. В избе уже начали готовиться к обороне. Прохор, услышав новости, побледнел, но собрался мгновенно.
— Все в подпол, — скомандовал он. — Женщины и дети. Макар, ты с ними. Степан, Петр, Игнат — берём оружие и уходим в лес. Встретим их на подступах. Надо задержать, дать время.
— Я не пойду в подпол, — твердо сказала Тоня. — Я могу стрелять.
— Ты нужна детям, — отрезал Прохор. — Иди, дочка. Это приказ.
Она хотела возразить, но увидела глаза отца — в них была такая решимость, что она замолчала. Она взяла Игната на руки, увела Настасью с маленькой Харитиной, Алену и Андрейку в подвал, где были припасы и запасной выход.
— Не выходите, пока не услышите мой голос, — сказал Прохор, закрывая люк. — Если я не вернусь... бегите в глубь тайги, на восток. Мы оставили там тайник с едой.
Он ушёл. Тоня слышала, как мужчины переговариваются, готовят луки, топоры. Снаружи уже доносились голоса — резкие, чужие.
— Выходите, ваши имена известны! — кричал кто-то. — Ноевы, вы арестованы за побег и укрывательство!
Прохор стоял у дерева, сжимая в руке топор. Игнат и Степан прятались за соснами, наложив стрелы на тетиву.
— Не выйдем, — тихо сказал Прохор. — Лучше умрём свободными.
И началось.
Первая стрела Степана вонзилась в грудь переднему солдату. Тот упал, не успев вскрикнуть. В ответ загремели выстрелы — у наступавших были винтовки. Пули взрывали кору, и лес наполнился грохотом и криками.
Игнат стрелял метко — за зиму он научился. Двое врагов упали, но их было слишком много. Петр, выскочив из укрытия, рубанул топором по винтовке, но тут же упал, схватившись за плечо — пуля прошла насквозь.
— Петр! — закричал Степан, но тот уже отползал к деревьям, оставляя кровавый след.
Бой длился недолго. Силы были неравны. Степан и Игнат прикрывали отход, стреляя на ходу, а Прохор, прикрывая сына, получил пулю в ногу и упал.
— Отец! — Игнат подбежал к нему, схватил за руку, потащил в лес.
— Беги, — прохрипел Прохор, хрипя от боли. — Я вас задержу.
— Нет! — Игнат не слушал. Он тащил отца через кусты, чувствуя, как кровь стекает по руке. Сзади раздавались крики и выстрелы, но они уходили глубже в тайгу, туда, где начинались заросли и топи.
Они оторвались. Скрылись в овраге, где когда-то нашёл убежище Степан. Там, под корягой, они затаились, слушая, как вдалеке стихает перестрелка.
— Живы, — выдохнул Игнат. — Живы.
Но Прохор терял сознание от потери крови. Игнат разорвал рубаху, перевязал рану, как мог. Рядом тяжело дышал Степан, держа руку Петра, у которого пуля засела в плече.
— Надо возвращаться, — сказал Степан. — Забрать женщин.
— Нельзя, — ответил Игнат. — Они нас ждут. Может, уже ушли в подпол. Надо подождать до ночи.
*****
Ночь опустилась на тайгу холодная, темная. Где-то в лесу горели костры — люди искали их. Игнат оставил отца с Петром в овраге, а сам пробрался к избе. Она была разорена: дверь выбита, вещи разбросаны, но подпол был цел. Он тихо открыл люк.
— Тоня, — позвал он. — Это я.
Из темноты показалось лицо сестры, бледное, но спокойное.
— Живы, — сказала она. — Все живы. Где отец?
— Ранен, но жив. Мы в овраге. Надо уходить. Всех забрать — в глубь тайги, дальше на восток. Они не успокоятся.
В подполе плакал маленький Игнат. Настасья держала Харитину, прижимая к груди. Алена и Андрейка смотрели широкими глазами, но молчали.
— Идём, — сказала Тоня. — Мы готовы.
Они вышли в ночь, тихо, как тени. Тоня несла своего сына, Игнат помогал Настасье и детям. Сзади, в лесу, слышались голоса — но они уходили, уходили всё дальше, в спасительную глушь.
****
На рассвете они нашли заброшенную избу — старую, полуразрушенную, но с печью и крышей. Туда перенесли Прохора, перевязали всех. Макар, старый, но крепкий, хлопотал над ранеными, прикладывая травы и отвары.
— Выживут, — сказал он, вытирая руки. — Если ещё день продержимся.
Прохор очнулся, посмотрел на дочь, на сына.
— Мы ушли, — прошептал он. — Мы живы.
— Да, отец, — ответила Тоня, сжимая его руку. — Мы живы.
И в этом было всё — боль, отчаяние, но и надежда. Потому что они не сдались. Они ушли от преследователей, как уходили когда-то через болота, через метели. Они выжили.
*****
Неделю они прятались в старой избе. Раны заживали. Зима наступала, снег засыпал следы, скрывая их от врагов. Голоса стихли — власти ушли, решив, что беглецы погибли в лесу. Но они не погибли.
Они выжили.
Игнат, стоя на крыльце, смотрел на заснеженную тайгу. Где-то там, далеко, был город, где осталась его Зинаида. Он не знал, жива ли она. Но он знал, что никогда не сдастся. Он будет ждать, верить, и однажды — когда станет безопасно — он вернётся за ней.
— Думаешь о ней? — спросила Тоня, подходя.
— Думаю, — ответил он. — Всегда думаю.
— Мы найдём её, — сказала Тоня. — Когда-нибудь. Я обещаю.
Игнат повернулся к сестре, и в его глазах блеснула слеза.
— Спасибо, — прошептал он.
Они обнялись, и в этом объятии была вся их история — горечь потерь, радость спасения, вера в будущее.
За окнами падал снег, укутывая тайгу в белую тишину. И в этой тишине было обещание новой жизни, нового дня.
Продолжение следует .
Глава 8